В степях донских: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В это время мы и заметили издали всю эту суматоху. Наши пулеметные тачанки только что на рысях подъехали к полку А. Н. Шапошникова. Крики «измена! измена!» больно полоснули по сердцу, и я, не раздумывая, приказал двум расчетам мчаться туда, где уже шел постыдный торг. Мы с Шапошниковым подъехали к батальону в момент, когда солдаты подвели к офицеру Романовского. Бросившись на конвой, вырвали из рук смерти нашего товарища.

Прыгнув на одну из тачанок, Иван Моторкин припал к пулемету и резанул длинной очередью в самую гущу братающихся. Свинцовый ветер мигом опустошил поле.

Открыл огонь и второй пулемет, а за ним почти в упор ударили орудия, и разрывы снарядов вымахнули столбы дыма и земли там, где шел митинг.

Страшное творилось в это время на поле: часть батальона, еще не успевшая сдать оружия, побежала назад, другая, уже бросившая оружие, — метнулась к белоказакам. Те кинулись на толпы бегущих и стали рубить всех подряд. Эта бессмысленная жестокость помогла им навсегда избавиться от наивной веры в братские и миролюбивые чувства белоказаков.

Подошедший кавполк Дербенцева восстановил положение, и марш продолжался.

Понурив головы, брели остатки батальона. Их поставили в голову колонны, в бой не допускали. Это считалось самым позорным наказанием.

На много верст растянулись Донецко-Морозовские войска вдоль полотна железной дороги. Впереди — поезда, подготовленные для ремонта испорченных путей, имеющие запасные рельсы, костыли, шпалы. За ними следом — бронепоезда. Параллельно железнодорожному полотну двигаются беженцы, обозы полков, санитарные части, С боков их прикрывают роты и батальоны, с тыла — бронепоезд.

Продвигались медленно, беря каждый километр пути с боя. Людей мучили жара, жажда, усталость, но никто не жаловался на эти невзгоды. Главное — выстоять, двигаться вперед к намеченной цели.

Отойти в сторону, отделиться от своих нельзя — всюду преследует по пятам злобный, коварный враг. Атаман Краснов приказал Мамонтову, Фицхелаурову и Попову любой ценой не допустить продвижения наших частей к Царицыну и соединения их с главными силами Ворошилова. И белоказаки шли на самые коварные приемы: то устраивали на дорогах засады, то разворачивали на много километров путь, то пускали на нас огромное стадо коров, а сами, спешившись, ведя коней в поводу, подбирались поближе, чтобы налететь внезапно.

Несмотря на строжайший приказ не отлучаться из своих частей и не заходить в казачьи населенные пункты, все же нашлись охотники попытать счастья: попить холодной колодезной воды, перехватить молочка с белым пшеничным хлебом. В хуторе Чернышки из Каменского отряда несколько бойцов забежали по пути в дом казачки  — уж больно аппетитно пахло свежим хлебом! Хозяйка — гостеприимная, разбитная молодка Февронья Минаевна Юдина — перед приходом красноармейцев вынула из пышущей печи несколько румяных пшеничных буханок. На скромную просьбу продать по куску она ответила редкой щедростью — метнулась в курень и вынесла пару огромных хлебов. Разрезав пополам и густо посыпав солью, передала их бойцам и от платы решительно отказалась.

— Что вы, что вы!.. Ешьте, родимые, на здоровье...

Уплетая на ходу подарки, товарищи бросились догонять свою часть, но... так и не догнали. Не отбежав и двух сотен шагов, начали задыхаться, рвать на себе обмундирование. Когда к ним подошли красноармейцы, те ничего уже не могли вымолвить.

Через полчаса вернулись домой трое детей хозяйки, гонявших в стадо корову. Хлебосольной мамаши дома не оказалось. В ожидании ее ребятишки отрезали и съели по ломтю хлеба. А через пять минут тоже все корчились в смертной агонии на полу.

Сбежались сердобольные соседки, подняли вопль. Потом явилась и сама мать. Оказывается, ее прятали те же соседки, и когда сообщили страшную весть о детях, она не вытерпела, принеслась домой.

Потрясенная, обезумевшая от горя, казачка то бросалась к холодеющим трупикам ребят, то отскакивала от них, словно ужаленная, рвала волосы, билась головой об угол стенки. А когда пришла в себя, рассказала все подробно.

Атаман Краснов разослал по всем станицам и хуторам, где предполагалось движение советских войск, строжайший приказ: ничего не давать красным. Оставлять хутора, засыпать колодцы, отравлять пищу. Создавались специальные группы диверсантов, в большинстве из женщин-казачек, фанатически настроенных против Советской власти. Действовала такая группа и в хуторе Чернышки. Руководила ею и готовила для всех диверсантов отраву жена хуторского атамана.

После боев под Белой Калитвой, Жирново, Морозовской противнику стало ясно: на северо-восток, к Царицыну, идет сильная, боевая группировка, которую эпизодическими  наскоками не сломить. Тогда поскакали гонцы, полетели телеграммы к Краснову, Мамонтову, Денисову с донесениями и требованиями принять срочные меры, выделить новые части. Ответ последовал короткий: всеми силами и мерами замедлять темп движения красных эшелонов, разрушать железнодорожные пути и станции. Это необходимо для того, чтобы выиграть время и подготовить войска к серьезному сражению на подступах к станицам Нижне-Чирская и Обливская.

Директивы Краснова гласили: командование белоказаков не позволит эшелонам перебраться через Дон. Враг рассчитывал разгромить войска Ворошилова, захватить их имущество и вооружение.

Тем не менее они шли, с боями прорываясь вперед. Вот показались и пыльные окраины станицы Обливской, где противник готовился разбить молодые части Красной Армии.

Дорога к Обливской тянется по обширному, густому лугу. Влево от нее — высокие горы, на их вершине волнуются под ветром массивы краснотала, а у подошвы гор начинается слегка всхолмленная степь, с многочисленными рукавами балок, вилюжин, краснояров.

Бой завязался на подступах к станице. Белоказаки стянули сюда большое количество войск, оснащенных только что полученным от немцев оружием. И только показались передовые колонны красноармейцев, как вражеская артиллерия начала обстрел. Ожила, заволновалась полынная степь, загуляли по ней свинцовые сквозняки.

Огромной силы удар обрушился на правый фланг Морозовского полка. 2-й батальон не выдержал, попятился назад. Еще минута, и вот уже Николай Харченко видит в бинокль, как дрогнули роты. На помощь морозовцам он бросает батальон каменцев под командованием Дерябкина и пулеметную команду.

Когда тачанки выскочили на позиции, нашему взору открылась невеселая картина: по степи, скрываясь за ближние бугры, стремительно наступали белоказаки. Они мчались вслед за отступающими, пытаясь ворваться в Обливскую на их плечах. Сзади пехоты, сдерживая коней, гарцевала в нетерпении конница, готовая с минуты на минуту пустить в ход свои клинки. Даже при беглом осмотре поля мы безошибочно определили: белоказаков  примерно в восемь — десять раз больше, чем наших войск.

Каменцы и пулеметчики вошли в самую гущу отступающих морозовцев, пытаясь задержать бегущих и организовать оборону. Но сразу остановить катящуюся валом массу просто невозможно. Батальон Дерябкина оказался лицом к лицу с распаленным, воодушевленным легкой победой врагом. С ходу, в упор секанули струями свинца наши пулеметы, ахнули дружными залпами залегшие бойцы. Передние ряды врага смешались, остановились, словно недоумевая, откуда, мол, взялась такая сила. Первые цепи неприятеля, напоровшиеся на огонь пулеметов и ружейные залпы, шарахнулись назад, но задние продолжали валить, нажимая на них.

Злые очереди пулеметов валили коней, но новые эскадроны белогвардейцев неслись на нас, как обреченные. Вот они уже окружают два расчета и делают последний рывок. Захлебываясь, дрожит в руках Ивана Коржухина пулемет и вдруг умолкает. Схватившись за живот, боец медленно оседает на дно тачанки. Лицо перекошено болью, закушена губа.

— Ваня, — кричу ему на бегу, — ранен?

Но слова ответа поглощает близкий топот коней. Еле успеваю вскочить на тачанку и, развернув пулемет, нажимаю на гашетку. Вокруг слышится лихорадочная дробь других пулеметных расчетов, дружные залпы пехотинцев.

Когда лавина отхлынула, даю передохнуть пулемету, поворачиваюсь: Ваня лежит, откинув голову назад, устремив глаза к небу. В пышной русой шевелюре застряли былинки высохшей травы, грудь вздымается часто, порывисто.

— Больно? — спрашиваю товарища, быстро меняя ленту. — Ляг удобнее.

— Не-е-е... не больно, — шепчут бескровные губы юноши, — жжет...