О том, что сильнее нас: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Не знаю. Я сейчас вообще ничего не знаю, у меня сейчас всё перепуталось. Год назад я прочитала твою новеллу и те мои два первых визита вспомнила в деталях, да и всегда помнила, а сейчас, как видишь, — путаю, что было в первый раз, а что во второй, а иногда мне кажется, что вообще только один раз к тебе приходила, вот только не помню, когда…

Итак — поехал я к Ленкиной конторе. Ленки не было, отъехала с документами в другую организацию. К сожалению — на лестнице столкнулся лицом к лицу с её начальницей. Пять часов я слонялся вокруг, периодически проверяя. После обеда начальница сказала, что Ленка сегодня уже не появится. Собственно, ложью оно не было — эта тварь скинула Ленке сообщение на пейджер, что я караулю около конторы и что та может на работу не возвращаться. Но Ленка вернулась. И я не поверил и не ушёл.

Она шла по тротуару как робот. Не видя никого и ничего. Слушая плеер. Музыка на её лице, всегда очень живом, не отражалась никак. Пустое лицо. Механические движения. Пожалуй, подходит слово «обречённость».

До того, как я её остановил, просто встав на её дороге, она не замечала и меня. Заметив — остановилась и посмотрела. Не сказала ни слова. У неё даже не дрогнул ни один мускул на лице. Я объяснил, что хочу рассказать важное и что для этого достаточно несколько минут. Пообещал, что о прошлом ни слова говорить не собираюсь. О её любовнике — тоже. Упрёков и обвинений — опять же не будет.

– Володь, уже поздно. У нас с Мишей тоже всерьёз. Вчера мы купили вторую крысу. Я его уже познакомила с мамой. А через три дня мы уезжаем отдыхать в Турцию.

Следующие пять минут я говорил. Механически и последовательно я описывал всё, чем занимался последние пятнадцать часов. Начиная с визита Кристины. О чём думал. Что чувствовал. Что понял. Кому и зачем звонил. О будущем. О том, что мы с ней будем делать. Ближайшие два года в деталях, далее — крупными мазками. Просто перечислением. Включая свадебное путешествие на Пинегу. Включая весеннюю поездку в заветные пещеры Кугитанга. Если ребёнка она не удержала — с обещанием зачать нового в самом красивом зале пещер, который мы обязательно должны в той поездке найти… Клялся никогда и ни словом не вспомнить прошлое. Просил прощения за свою глупость. За свой эгоизм. Клялся, что больше она меня таким, как видела раньше, — не увидит никогда. Только таким, как сейчас. Клялся, что больше не позволю её матери рушить наше счастье. И так далее, и так далее…

Я не люблю клятв. Я не люблю сентиментальности. Есть в них какая-то фальшь. Настоящая романтика должна и быть настоящей. Она должна выражаться в делах, а не в словах. Настоящие чувства тоже не нуждаются в словах. Не нуждаются и в ритуалах. Но сейчас — я клялся, твердо зная, что иначе нельзя. Что именно эти глупые и заезженные слова — и есть единственно честные. Что любые другие будут ложью.

Заканчивал я свою «речь» — стоя на коленях в грязной луже на проезжей части Петровки. Идиотически-шаблонной просьбой выйти за меня замуж. А она — стояла на коленях напротив, в соседней луже, взявшись руками за мои руки, и тоже просила прощения. За то, какой стервой была. За глупость. За предательство. За тот же эгоизм… Наверное, забавнейшее было зрелище для прохожих. Но прохожих никто из нас не видел.

Зашли к ней в контору. Я сказал её начальнице, что как минимум несколько дней Ленки не будет. Готов компенсировать тем, что сколько нужно переводов, составлявших часть Ленкиной работы, — сделаю сам. Пусть скажет, сколько и когда. Та испепеляла меня взглядом. Пыталась воздействовать прямо не Ленку, игнорируя моё присутствие. Ленка молча выслушала, после чего развернулась, взяла меня под руку, и мы ушли. Не попрощавшись.

По дороге домой она опять молчала. То есть, произнесла ровно одну фразу. Сама себе: «Что же я делаю? Я же так совсем одна останусь…»

Примерно половину пути мне пришлось нести её на руках, так как силы совсем её оставили. Мощная всё же химия у нынешних экстремальных медиков. Всего неделю спустя после микроинфаркта, да на фоне вчерашней шоковой терапии, после бессонной ночи, после сегодняшней операции на грани чуда, я держался — и нёс.

А дома — Ленка легла на диван и отключилась. Лежит напрягшись, мышечный тонус совсем на грани судороги, самостоятельно не может поднять ни руки ни ноги, даже просто воды попить – приходится голову приподнимать и придерживать. Абсолютно неподвижный и абсолютно ничего не выражающий взгляд. Хотя более или менее в сознании. И речь относительно связная, если можно считать речью те отдельные слова, которые срывались с её губ. Я пустил в ход весь свой противошоковый арсенал, всё же бывший спасатель, кое-что умею. Лёгкую версию, конечно, — без крупных травм браться за тяжёлую химию незачем. Всякие физиотерапевтические приёмы плюс массаж, плюс тридцать грамм настойки с корнем аралии, элеутерококком и лимонником. Через полчаса — немного начала шевелиться. Встала. Столь же механически, как и тогда, походила по комнате. Ушла в туалет. Через пять минут я её окликнул, ещё через минуту заглянул в окошко с кухни, а ещё через несколько секунд — выломал дверь. Она лежала на полу, сжав бритву в руке. Опять застывшая и практически негнущаяся. Теперь уже без сознания. Перенёс на диван. Кома, но несколько необычная. При обычной коме судорожного напряжения всех мышц сразу не бывает. Обзвонил всех знакомых врачей. Никто из них не мог подсказать разумного. Картина не вписывалась вообще ни в какие рамки. Собрался уже вызывать обычную «скорую», как вдруг услышал шаги (звонил я из маленькой комнаты). Ленка была на кухне. Около плиты, на которой грелся чайник.

Переход был мгновенным. Невозможным. Нереальным. Сумасшедшим. Она проснулась — не только в физиологическом смысле. Она — ПРОСНУЛАСЬ. Минуту назад это был умирающий человек. Сейчас — это был человек здоровый, причём абсолютно и бесконечно счастливый. Испытывающий стыд за то, что было недавно, — но твердо знающий, что это было в прошлой жизни. А теперь — была новая жизнь. Та, к которой она всегда шла и наконец пришла.

Ленка два года спустя: «Я испугалась за твоё состояние, ты был похож на ходячего мертвеца, я поехала с тобой, твердо зная, что довезу тебя до дома и вернусь. Но уже по дороге поняла, что не вернусь, решив, что выйду за тебя замуж, плюну на всё и на всех, и всё будет как в сказке, и будем мы жить долго и счастливо. Хотя и понимала — счастливо со мной жить просто невозможно (а долго тем более), я достану кого угодно, сама сбегу рано или поздно, или ты меня выгонишь, не вытерпишь моего идиотизма и бесконечных истерик».

Мы пили чай и шампанское. Ели купленную по дороге дыню, её самый любимый фрукт. Снова и снова просили друг у друга прощения за всё. Целовались. Клялись. Признавались в любви. Строили массу планов. Звонили друзьям, приглашая их отпраздновать с нами. Хотелось поделиться своим счастьем со всеми. Никто из друзей, правда, не пришёл. Все убеждали нас, что сегодня — мы должны быть вдвоём и только вдвоём. Мы не огорчались. Всё равно весь мир был наш, а сегодня или завтра — не всё ли равно? Эх, если бы хоть кто-то из них пришёл…

Вру. Минут десять мы потратили на обсуждение вещей серьёзных и неприятных. Я сказал ей, что к матушке я теперь её подпущу только в своём присутствии. Она ответила, что так и надо. Она спросила, не боюсь ли я, что меня возненавидят все её родственники? Я ответил, что не боюсь. Одну серьёзную ошибку я, впрочем, сделал. Когда я спросил у Ленки телефон её любовника, чтобы самому позвонить и объяснить что к чему, — она уговорила меня подождать с этим, не портить сейчас себе настроения. А я не стал настаивать, и это было зря. Потому что к тому моменту Ленкина начальница уже позвонила Ленкиной матушке, та уже созвонилась с ним и ещё кое с кем — и над нами уже начали собираться серьёзные тучи.

Ленка ушла принять душ. Первое, что сделал — звякнул соседке Наташе. Помалу начинался откат после всего того, чем меня врачи-экстремальщики накачали, чтобы на ногах держался. Сейчас я уже не очень держался, а через несколько часов я должен был превратиться в тряпку. Потому — надо было сбегать в аптеку и на всякий случай впервые в жизни запастись виагрой, о чем я Наташу и попросил. Собственно, не только из-за надвигающегося отката. Из-за моей уже упоминавшейся физиологической особенности, что женщина, раз мне изменившая, — перестаёт для меня быть женщиной. В том случае, если у меня к ней были чувства. С Ленкой эта особенность уже раз оказалась преодолена, Ленка слишком другая, да и слишком сильны чувства — переломили… Но по любому я побаивался. Допускать провала было нельзя.

Позвонила Ленкина матушка. Минут десять орала на меня с главным акцентом на вопрос, почему мне недостаточно, что Ленка моя любовница, почему мне от неё больше надо? Впрочем, других вопросов и сообщений у неё тоже хватало. Я в ответ объяснял, что всё, тот исторический период кончился, Ленка вернулась домой, всё замечательно, всё то, в чём Ленка запуталась, уже позади, теперь будет свадьба, будет счастливая семья и так далее. Вопли с той стороны линии — нарастали крещендо. Примерно тут-то я и понял, наконец, уже сознательно, что всё то, что Ленка рассказывала о болезнях матушки, давлении, обмороках и так далее, — полная лажа. Только очень здоровый человек может десять минут подряд так орать и не грюкнуться при этом с кондратием. А здесь же — имеет место быть явная симулянтка.

Ленка вышла из ванной и взяла трубку. Матушкин ор был слышен даже на другом конце комнаты. Ленка счастливо улыбалась и раз за разом повторяла: «Мама, всё замечательно, успокойся, пожалуйста. Ты Володю слушай, он всё правильно говорит…»

Передала трубку обратно мне. Матушка орала ещё минут пять. Потом начала ворчать. Ещё минут десять. Потом — наконец, плюнула, осведомилась, когда мы идём заявление подавать (завтра), когда уезжаем (тоже завтра), и пообещала до того приехать и лично поздравить.

Потом Ленка немного погрустнела. Взяла с меня обещание быть помягче с Мишей, так как он бедный, несчастный, никто его не любит, ничего он не умеет, ничего у него не получается и он может всего этого не пережить. Надо бы, мол, помягче ему объяснить, что никто не виноват в том, что он под такой паровоз угодил. Я сдуру пообещал. Вот что за сволочь проектировала человеческую психику? Даже в этот момент — Ленка так и не сказала, что спуталась с редкостным подонком, патологически лживым, параноидально трусливым, пакостливым и предельно подлым. Или хотя бы — что у неё мать человек лживый и подлый. Хоть намёком. Не смогла она этого сделать. Слишком добрая она. Если бы просто промолчала – думаю, к дальнейшему я в какой-то мере, возможно, и оказался бы готов. Будь хоть намёк — всё бы точно совсем по-другому провернулось. Но вот зачем было убеждать меня в обратном? Я же и так тормоз, задним умом только крепок… А когда дошёл до полного износа и держался только на той химии, действие которой уже заканчивалось, — ждать от меня повышенной проницательности и догадливости было уже совершенно нельзя.

Ещё через полчаса позвонил Миша. Прося позвать Ленку к телефону — умудрился последовательно назваться восемью именами, три из которых женских, и обозначить одиннадцать причин, кто он такой и зачем звонит. Невзирая на то, что я раз пять перебивал его, говоря, что прекрасно знаю, кто он есть, благо Ленка по моим недоумённым вопросам сразу прояснила. Наконец — Ленка дала мне отмашку, что сама поговорит, сказала ему пару приличествующих случаю фраз и отдала трубку обратно мне. Он визжал бабским голосом — отпустите, мол, её на полчаса, я сегодня фортепиано покупаю, а она, как музыкант, обещала проверить! А у неё, мол, ключ от квартиры остался! Словом — тьфу. Дерьма кусок.

Нет, ну нет бы мне хоть сейчас подумать было, какие такие особые причины были нужны на то, чтобы Ленка с подобной мразью спутаться могла? Ведь я же прекрасно знал весь её круг общения. Она же никогда прежде не вводила в свой круг людей патологически лживых и истеричных, не говоря о том, чтобы жить с кем-то подобным. Да, она сама часто чего-то недоговаривала. Плохо это по любому, но оправдание у неё на то было — это никогда не делалось из хитрости, только из соображений не навредить кому-то. И к другим всегда была требовательна. Пару раз у неё появлялись подозрения в мой адрес, что я что-то скрываю, — и я физически ощущал, что, если немедленно не внесу полную ясность, тут же развернётся и уйдёт. И друзей-подруг нескольких она при мне отдаляла, ловя на вранье. А тут…

Ещё через двадцать минут — Ленка прилегла отдохнуть. Что понятно. Такой день для беременной женщины — перегруз сумасшедший. Не говоря о том странном обмороке, который сам по себе пожирает несусветное количество сил. Когда два часа подряд все мышцы организма напряжены, как в последнюю секунду перед стартом на стометровке, — организм выжигает все резервы в ноль. Перед сном Ленка попросила об одной вещи. По её словам — очень важной. Она не сказала, в чём дело, пообещала объяснить ровно через месяц. А на этот месяц — я её должен увезти, причём завтра же, и не туда, куда мы по моему плану собирались, а куда угодно, где в радиусе десяти километров не нашлось бы ни единого человека. Если я смогу это устроить — всё будет хорошо. Теперь-то уже понятно, что речь опять шла о наркотиках. Что не верила она, что та встряска, которая получилась, сняла её с этого дела окончательно. Хотела дополнительно подстраховаться. Я пообещал, дождался, пока она заснёт, и пошёл звонить. Договариваться о том, куда мы едем, и добывать то, что нам с собой надо.

А ещё через полчаса приехала Ленкина матушка. Убедившись в глазок, что это именно она, я ей открыл. А следом — ворвались спрятанные за углом лестницы бандюки. Возможно, я и смог бы отбиться, хоть и на ногах уже не стоял. Но для этого — надо было убивать. Убивать на глазах только что поднятой из мёртвых Ленки, причём убивать её собственную мать, а заодно и её недавнего любовника, которого она искренне считала бедным и несчастным неудачником. В принципе оно было возможно, когда я открывал дверь, — аккурат под моей рукой лежала монтировка, которой я пару часов назад взламывал дверь в ванную. Но поступить так — означало убить и Ленку. Она не смогла бы вынести пробуждения в лужах крови. Так что убивать я не смог. А без этого — я проиграл. Её увезли силой, пребывающую в полном ступоре. Этот её Миша держался за спинами и опять оглашал все окрестности бабским визгом, что я Ленку опоил, что она любит только его, что она носит его ребёнка, что я — старик, совративший бедную девушку, что она по телефону упрашивала его немедленно приехать и забрать её, и так далее, и тому подобное… Каждое слово — ложь. Каждое слово — истерика. То есть, то, что он — именно винтовой или кокаиновый наркоман, было понятно сразу и без вопросов. Но только думать я уже был не в состоянии. Единственное, о чём я мог в этот момент думать, — это о том, как бы происходящее не убило Ленку. Здесь и сейчас. Кстати — я гораздо старше его, это да, но сейчас, спустя три года, старик-то, сморщенный и седой как лунь, — он, а не я… Наркотики — штука такая… Пока Ленку несли по лестнице, я даже успел вскочить, вызвать милицию, кинуться следом и удерживал их около машины минут десять. Но милиция не приехала. Я побежал в милицию сам. Они позвонили матушке, послушали её враньё, что Лена дома, спокойно спит, что ничего не произошло… И выставили меня вон. Вернувшись домой, я кинулся звонить через всех знакомых и даже сумел добраться до двух генералов ФСБ. Тоже выставили. Раз участвовала Ленкина мать, а мы не успели даже заявление в загс подать — сделать ничего нельзя.

Часть VII. Rubato con tutta forza

Два года спустя:

И тут меня от тебя забрали, я мало понимала, что происходит, как они здесь оказались, я не могла отличить сон от яви. В голове было всё настолько спутано и спрессовано. По дороге я что-то орала, ревела и дралась, просила не трогать тебя…

Дома я «успокоилась» и поняла, что это конец. Хватит издеваться над всеми. Надо остановиться прямо сейчас. Иначе не обойдётся без жертв. Сил ни на что у меня не было. Я поняла, что вернуться к тебе после всего случившегося я уже больше не смогу. Да и ты меня не примешь. Да лучше и не надо. И пошла по самому лёгкому пути для меня — вычеркнуть тебя из моей жизни. Не было тебя и всё.

Ещё месяц спустя: