Мёртвый гость. Сборник рассказов о привидениях: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Как ни тяжело была оскорблена юная баронесса непорядочным поведением виконта, она все же нашла полную компенсацию в том, что из-за нее скрестились шпаги. Нельзя сказать, чтобы она по-настоящему любила виконта, — однако теперь она его просто ненавидела; граф же, который ей прежде казался слишком безобразным, теперь, напротив, намного больше выигрывал в ее глазах. Не стоит удивляться столь стремительным превращениям: известно ведь, что любовь слепа. А себялюбивое тщеславие — в конечном счете, тоже является разновидностью любви.

Когда она услышала обо всем от своего отца, то с выражением испуга на лице — правда, не совсем искреннего — навестила графа; она ведь прекрасно знала, что с обеих сторон все обошлось без крови.

— Но, милый граф! — воскликнула она. — Что вы натворили? Ради Бога, как вы меня напугали!

— Сударыня, я бы только гордился, если бы был ранен из-за вас! Но ничего не бойтесь: такому шуту, как виконт, нелегко было бы меня ранить. Если же вы хотите проявить хоть немного сочувствия ко мне, то вам не придется долго искать повода для этого, поскольку рана слишком глубока; она здесь, в этом сердце — и нанесена она вами. Но — увы! — на такое сочувствие я не смею и надеяться.

— Ах, шутник! До сих пор ведь ни одна душа не замечала ваших страданий.

— Я страдал молча и был счастлив оттого, что я — одна из многочисленных жертв вашего очарования. Я молчал, но с радостью рискнул своей жизнью ради того, чтобы отомстить наглецу. Я буду молчать, и в один прекрасный день умру за вас.

— Молчите! — улыбаясь, сказала баронесса и наградила графа за его слова легким рукопожатием. — Пригласите лучше меня на танец.

Они стали танцевать. Оба почувствовали теперь большую близость друг к другу, так как он скромно произнес нелегкое — и самое тяжелое для влюбленных — признание, а она его не отвергла. Когда баронесса в шутку назвала его своим верным рыцарем и героем, он потребовал полагающуюся по рыцарскому обычаю почетную любовную дань. Баронесса, правда, сначала изображала неприступность — хотя граф просил только об одном поцелуе в ее румяные щечки, — но тем более приятно было ей, в конце концов, уступить ему.

В еще большем восторге была Генриетта. Она ощущала себя предметом всеобщего восхищения. Еще ни от кого в жизни она не выслушивала такого количества изысканных слов по поводу собственной красоты, как от этих благородных молодых людей на балу. Когда граф, отвозя ее на рассвете обратно в родительский дом, пригласил девушку на следующий бал, ее восторг, разумеется, удвоился. „Ах, Генриетта, — вздыхал он, — полюбишь ли ты когда-нибудь меня хоть чуть-чуть? Сегодня ты провела счастливый вечер — неужели ты не желаешь всегда иметь такие вечера, такие ночи и дни? Все зависит только от тебя. Вся жизнь будущей графини Альтенкройц будет сплошным балом“.

Она молчала. Он сорвал у нее поцелуй и прижал девушку к своей груди. Она молча дрожала, но снесла и второй.

На следующий день граф не преминул осведомиться о здоровье обеих своих партнерш по танцам и возобновил свои домогательства. Обеим он сделал по шикарному подарку. Тщеславие настолько затмило рассудок девушек, что они вообразили, будто в самом деле его любят. Подобным же образом были ослеплены их отцы — портной и барон. Портной вообразил себя настолько богатым, что закрыл мастерскую, а барон без устали льстил графу, поскольку, находясь в затруднительном финансовом положении, получал от графа значительные суммы.

Теперь Альтенкройцу для достижения его цели оставалось только просить у портного руки Генриетты, а у барона фон Рорена — его дочери, что не составило ему никакого труда. Независимо друг от друга они сказали „да“, после того как он, наконец, вырвал согласие у обеих заносчивых девушек. Да, но не менее неприятным во всей этой истории было то, что ненасытный соблазнитель проделал тот же самый трюк в доме одного городского чиновника И разлучил с помощью своих хитростей дочерей семьи с их возлюбленными, чтобы затем занять их место. Со всеми, в итоге, ему удалось обручиться.

В честь дня помолвки своей дочери барон дал ужин с балом и игрой в карты. Генриетта также была приглашена, и Альтенкройц получил от своей невесты разрешение привести ее на бал, но не раньше, чем вечером. В этот день вовсю бушевала непогода с ураганным ветром, дождем и снегом; не обошлось даже без грома с молнией и сильным градом. С домов срывало черепицу, падали сломанные деревья. Однако в танцевальном зале ничего не замечали: свет многих сотен свечей превращал ночь в яркий, солнечный день, а любовь, вино и игра правили балом вопреки всем возмущениям внешнего мира.

Молодая баронесса и Генриетта были в упоении от счастья. Граф почти безраздельно и с удвоенной нежностью посвятил себя первой и лишь изредка танцевал с Генриеттой, которая ничего не замечала вокруг себя, окруженная лестью, которой, словно соревнуясь между собой, осыпали ее другие танцоры. Юная баронесса — с поистине королевской роскошью одетая во все подаренное ей расточительным женихом — целиком отдалась танцам, горделиво радуясь завистливому восхищению остальных женщин. Многим очень состоятельным дворянкам пришлось в тот вечер почувствовать себя нищими по сравнению с ней, и очень многим она чувствительно дала понять, что в качестве невесты самого богатого графа Германии не желает иметь с ними дела.

Еще до рассвета баронесса, почувствовав необычную усталость, ушла с бала. Ее незаметно увел упоенный любовью граф. В соседнем зале их встретила одна из горничных и вызвалась проводить ее до спальни. Молодая баронесса, опираясь на руку своего жениха, сказала ей: „Можете не беспокоиться — я не нуждаюсь в ваших услугах, я разденусь сама“, — и тут же сильно покраснела от смущения. Она пошла дальше по коридору, и граф провожал ее до спальни.

Когда он вернулся, гости уже собирались разъезжаться, и были поданы кареты. Альтенкройц повел Генриетту в карету и сопроводил ее до самого дома. Там все уже спали. Девушка осторожно открыла дверь. Напрасно она сопротивлялась: граф отправил кучера и последовал за Генриеттой в дом.

Уже ранним утром город облетел страшный слух: будто дочь одного чиновника была найдена мертвой в своей постели, с вывернутой шеей. Народ столпился перед этим домом; туда же направились и полицейские с врачом. Ужасные горестные вопли, доносившиеся оттуда, заглушали голоса прибывавшей толпы зевак. Только теперь все вспомнили о том случае, который произошел сто лет назад в Хербесхайме перед адвентом. Снова ожила в памяти легенда о „мертвом госте“. Смертельный ужас охватил все семьи.

Слух об этом случае дошел и до мастера Фогеля, и он с затаенным страхом подумал о Генриетте. Правда, мастеру не показался странным ее слишком крепкий сон, так как он знал, что девушка поздно возвратилась с бала. Когда же он вспомнил легенду о „мертвом госте“, а потом подумал о графе Альтенкройце — о его необычно высоком росте, бледном лице и черной одежде, которую он всегда носил, — у него все же слегка зашевелились волосы на голове. Верить этой сказке ему, тем не менее, не хотелось, поскольку никто в городе не принимал эти слухи всерьез. Он поругал себя за суеверные фантазии и подошел к шкафчику, чтобы слегка взбодриться рюмочкой мадеры — подарком графа. К его удивлению, бутылки не было. Еще больше удивился он, обнаружив, что в других шкафах, которые он перерыл в поисках вина, не оказалось ничего из тех щедрых подарков графа, которые были вручены ему и его дочери. Он озадаченно покачал головой.

В предчувствии недоброго ему стало не по себе. В одиночку он поднялся, крадучись, по лестнице в комнатку Генриетты, чтобы в случае чего-нибудь ужасного остаться единственным свидетелем происшедшего и не стать предметом городских сплетен. Тихо отворил он дверь и подошел к кровати девушки, однако долго не мог решиться посмотреть на нее. Когда же наконец он мельком глянул туда — в глазах у него потемнело: Генриетта лежала мертвая на животе, и ее лицо смотрело в потолок. Старика-портного словно ударило молнией. Еще не придя в себя, он взял руками мертвую голову и повернул ее в нормальное положение. Не помня себя, мастер побежал к врачу и сообщил ему о внезапной смерти своего ребенка. Врач покачал головой, осматривая прекрасное тело покойной. Мастер Фогель, который ни за что на свете не хотел, чтобы кто-нибудь узнал правду обо всем, стал уверять врача в том, что причиной скоропостижной смерти могла стать простуда, которую дочка подхватила, разгоряченная ночным балом, когда возвращалась домой в сильную непогоду. При этом он так громко вопил от горя, что возле дома стали собираться испуганные соседи.

Еще не успели смолкнуть разговоры на улицах и в домах города о несчастье, постигшем обеих девушек, как новым поводом для пересудов стала весть о преждевременной смерти единственной дочери барона фон Рорена. Правда, врачи, вернувшиеся из дома барона в город, уверяли всех, что еще утром девушка была жива и что, вероятно, жива и сейчас; возможно, апоплексический удар — следствие ночного переохлаждения и бала — прервал ее хрупкую жизнь. Но кто бы поверил этому? Все были убеждены в том, что молодую баронессу постигла участь остальных, а барон, заботясь о ее чести, купил молчание врачей.

И в самом деле, дом фон Роренов из средоточия необузданного веселья внезапно превратился в обитель печали, а несчастный отец был просто безутешен. Его отчаяние, которое и без того казалось безмерным, усилило еще и то обстоятельство, что вместе с жизнью юной баронессы он лишился всех векселей и наличных денег, всех ожерелий, колец и драгоценностей, которые были получены им или его дочерью от графа Альтенкройца. Да и сам граф, которого искали повсюду, вдруг каким-то непостижимым образом сделался невидим. Его комнаты выглядели настолько пустыми и нежилыми, словно он там никогда и не жил. Он исчез вместе со всеми принадлежавшими ему вещами, слугами, лошадьми, каретой — словом, не оставил ничего, напоминавшего о его существовании.

Так в один и тот же день были преданы земле тела всех трех несчастных невест. Три похоронных процессии одновременно встретились на кладбище за городом. Священник начал читать над всеми сразу общую молитву. В это время один из участников процессии, закутанный в черный плащ, отделился от остальных. Но едва он сделал несколько шагов в сторону, как весь его облик тут же изменился: Теперь он шел в причудливом, старомодном одеянии белого цвета и с белым пером на шляпе; у него на спине и, когда он оборачивался назад, на груди были отчетливо видны три темно-красных пятна. При ходьбе на его белоснежный камзол и светлые панталоны падали капли крови. Он направился в сторону живодерни и внезапно скрылся из виду. Страх охватил не только молившихся, видевших его, но и носильщиков гробов, которые были уже готовы опустить их в могилы. Дело в том, что гробы показались им настолько легкими, словно в них ничего не было. Тем не менее они в ужасе бросили пустые гробы в могилы и наскоро забросали их землей. Внезапно над этим местом разразилась страшная буря с ливнем. Люди, не помня себя от страха, побежали к городским воротам. Им вдогонку завывал пронзительный ветер.

Спустя несколько дней барон в глубокой скорби покидал свое поместье. Никто из его семьи больше не возвращался сюда. Сады вокруг заглохли. Замок еще долго стоял так, покинутый и нежилой, пока не стал однажды, Бог весть от чего, добычей огня.»

Этими словами Вальдрих завершил свою историю. Было заметно, что в этот раз внимательные слушатели и слушательницы покидали свои места, менее впечатленные второй частью рассказа, чем его началом. Непринужденно болтая, гости разбрелись по разным углам дома. И все же нельзя было сказать, чтобы легенда не подействовала на их воображение, так как весь вечер говорили только о ней, а некоторые даже всерьез обсуждали возможность существования подобных привидений. Наиболее дерзко издевался над сказкой старик Бантес. Однако его остроты и насмешки имели лишь ограниченный успех, так как его свободомыслие давно уже стало притчей во языцех, равно как и то, что именно его имел в виду старый пастор, когда упоминал в своей проповеди об арианах, натуралистах, деистах, атеистах и социнианах.

Какой бы отклик ни нашла история Вальдриха в душах слушателей, но факт остается фактом: все последующие дни она была на устах у всего города, снабженная естественными в таких случаях дополнениями и уточнениями. В другое время ее вряд ли хватило бы для того, чтобы заполнить вечерние часы падкого до всевозможных историй «зимнего общества». Теперь же, когда в повестке дня значился пункт о столетнем юбилее возвращения «мертвого гостя», даже самых свободомыслящих и равнодушных не могли оставить в стороне все эти разговоры о нем.

Сам Вальдрих лишь позднее узнал, какие непредвиденные последствия имела его история. Дело в том, что ему пришлось по делам своего гарнизона отлучиться на несколько недель из города. Он охотно отложил бы эту поездку не только из-за ожидаемой раньше обычного отвратительной зимней погоды, но и ради Фридерики, а точнее, ради себя самого: только сейчас, когда у него появился соперник в лице фон Хана, его любовь стала перерастать в страсть. Правда, он не сомневался ни в преданности ее сердца, ни в том, что ей хватит мужества остаться в стороне от коммерчески выверенных свадебных планов ее отца, однако Вальдриха пугали всевозможные непредвиденные обстоятельства. Но, даже отбросив все сомнения, Вальдрих не мог допустить даже в мысли возможность разлуки с девушкой, которая стала его невестой — хоть и тайной — и которую он боготворил со всей пылкостью своего молодого сердца. Но приказ был приказом — и солдату оставалось только повиноваться.

«Фридерика, — сказал он ей вечером накануне своего отъезда, неожиданно оставшись с девушкой наедине в полутемной комнате, — Фридерика, никогда я еще не покидал Хербесхайм и всех вас с таким тяжелым сердцем, как сейчас. Пусть это будут всего лишь несколько недель — мне они кажутся вечностью. Меня преследует мысль о какой-то надвигающейся беде, мою душу терзают предчувствия. Мне было бы легче, если бы я знал, что должен умереть за тебя».

Фридерику испугали его слова. Она взяла его за руку и сказала: «Может быть, ты так волнуешься из-за того, что в твое отсутствие может приехать господин фон Хан? Или ты сомневаешься в моей верности? Не бойся ничего; прошу тебя — не бойся! Позаботься не обо мне, а о себе, о своем здоровье и жизни в это опасное время года. Потому что, должна признаться, мне тоже никогда еще не было так тяжело расставаться с тобой, как сейчас. Не знаю почему, но я очень боюсь, что ты больше не вернешься».

Оба продолжали обмениваться своими опасениями и тревогами, и те прощальные слова — со слезами, поцелуями, объятиями и с тяжелым чувством взаимной утраты — могли быть сказаны только сейчас, а не прилюдно и позже. Неожиданно в комнату вошла служанка с зажженным светильником. Вальдрих торопливо попрощался с Фридерикой и вышел на улицу, чтобы дать выход слезам и страданиям. Фридерика ушла в свою комнату, чтобы, сославшись на головную боль, лечь в постель и спокойно провести вечер наедине со своими мыслями.

Ночью капитан уехал. Накануне господин Бантес уговорил его выпить с ним хорошего согревающего пуншу. Но пунш не поднял настроения уезжавшему, хотя он усиленно разыгрывал перед господином Бантесом весельчака. Однако госпожа Бантес это хорошо заметила. И когда на следующее утро она подошла к постели Фридерики и спросила ее: «Как спалось? Тебе не лучше?» — то заметила, что у девушки бледное лицо и заплаканные глаза.