Ибн Халдун спрятал ее и спросил:
— На дальнем дворе у вас… Верблюды. Продаются?
— Дешево не отдам.
— Почем же?
— До нашествия почем они шли? Породу видели? Это ведь гейри! Самые быстроногие.
— Корить не могу. За гейри всегда дорого дают. Да ведь гейри хороши для езды, а не для вьюков!
— Полегче навьючить, так и они пойдут. Нынче они в четыре раза дороже.
— Не дорого ли?
— Не уступлю: на подвиг человек и пешком пойдет, а караван подымают для корысти.
Бережно прижимая к груди пайцзу, Ибн Халдун снова пошел на дальний двор, ворча:
— Цена высока!..
Бостан бен Достан ждал, не скрывая ни беспокойства, ни нетерпенья.
— Собирайте караван, дорога открыта.
— О господи!
— Клятву помните?
— Первое дело ваше. Мои дела после того.
— Помните!
— Клянусь небом!
— Держите!
Ибн Халдун тихо, бережно, словно пайцза могла рассыпаться, протянул ее купцу.
Двери многих келий замерли, приоткрытые во двор. Но Ибн Халдун, не чая вблизи никаких соглядатаев, не таясь, отдал пайцзу Бостан бен Достану.
Напряженным глазом Мулло Камар заметил, как, сверкнув синим отблеском, она перешла к купцу.
— А верблюды… Цена высока!
Бостан бен Достан отмахнулся:
— Мне б только вывезти товар: распродавшись, я могу любых верблюдов прочь прогнать, все равно останусь при выгоде.
Они вышли вместе и прошли наверх к персу торговать верблюдов — двое каирцев, что-то тут затеявшие на глазах у людей.
Бостан бен Достан побывал в келье Ибн Халдуна.
Там, в келье, взяв письмо, купец снял с себя бурнус, снял исподнюю холщовую рубаху. Словно наложил заплату на рукав, между складками холстины зашил плотно сложенный листок письма: на заплату никто не позарится.
Из мадрасы Аль-Адиб Бостан бен Достан пошел в хан к персу осмотреть верблюдов, где Мулло Камар уже бессменно следил за всем двором. Прислушивался к шагам и шорохам. Двор жил. Люди передвигались. Верблюдов уводили со двора. Уводили, как уводят на водопой, по два, по три верблюда. Но Мулло Камар знал: тут, на скотном дворе, есть колодец, откуда кожаным, мятым ведром черпают воду вдосталь для пойла.
Верблюдов в этот ранний утренний час, пока было прохладно, переводили на задворки старого базара, где, казалось, давно все дотла расхищено.