— В саду нашел! — быстро объяснил воин возникшему перед ним историку.
Историк успокоил стража:
— Воля аллаха. Найденное отчищают от земли, добытое — от крови. Лишь бы блестело серебро.
— Вот, вот!
Воин поднялся, недоверчиво, опасливо приглядываясь к незнакомому старику.
— По указу Повелителя открой мне, брат воин!
— Сперва я кликну десятника.
— Кличь!
Десятник пришел вскоре же, но был суров. Он долго настаивал узнать, зачем выпускать узника, когда ему и там спокойно. Десятник спрашивал на чагатайском языке, и араб его не понял.
Но следом за историком явился барлас от Повелителя и повторил указ:
— Узника мамлюка выпустить.
С лязгом волоча длинную саблю и ею постукивая по ступеням, страж пошел, светя фонарем. В фонаре, задыхаясь, вспыхивала оплывшая желтая свеча.
Ибн Халдун шел, не отставая.
Барлас остался наверху ждать их возвращения.
Тимур, послав вслед за Ибн Халдуном своего барласа, сказал Шах-Малику:
— Историк хочет в Каир.
Шах-Малик удивился:
— Разве ему здесь плохо?
— А то бы незачем ему тревожиться о судьбе каирцев.
Шах-Малик промолчал.
Тимур, тылом руки отодвинув «Дорожник», проворчал, глядя куда-то в прорезь окна:
— Силой не возьмешь преданности.
Шах-Малик, тяжело вставая с ковра, согласился:
— Какая уж преданность!
Это была их недолгая передышка в толчее дел.
Шах-Малик опять выглянул на лестницу и из тамошней тесноты вызвал нескольких сподвижников.
Они прошли, отряхивая халаты, помятые в тесноте, словно морщины можно стряхнуть, как соломинки.
Шах-Малик указал место, где надлежит опуститься на ковер. И они сели, поджав под себя ноги.
Дабы начать беседу, один из гостей льстиво восхитился:
— Прекрасен дворец, о милостивый Повелитель!