Лучшее прощение — месть: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Самуэль, ты случайно — не о шантаже?

— Какой шантаж? Сразу чувствуется полицейский, ведь это ты сказал «шантаж». В нашей среде никакого шантажа не существует. Есть шкурническая дружба до гробовой доски, а из шкуры мужа сделан кошелек. Послушай, — продолжал он, — сейчас я кое-что тебе расскажу, и тебе, хоть ты и неофит, все станет ясно. Жила одна сеньора. Она была связана с миром финансов. Блестящая женщина, высокая, смуглая и капризная, она была известна своим бурным прошлым. Она была очень молодой, когда впервые вышла замуж за генуэзского торговца брюками, но тщеславие и карьеризм не могли ей позволить слишком надолго связать себя с этим миром тряпья. Она оставила мужа ради любовника, очень известного в высшем свете. Тот ввел ее в высшее общество, в котором она, перелетая с цветка на цветок, как пчела-труженица, добралась, наконец, до теперешнего мужа, известного финансиста. Сделала она это совершенно непреднамеренно. Эта сеньора имела (да думаю, и до сих пор имеет) обыкновение появляться на открытии выставок в сопровождении мебельщика и антиквара из мира светских лоботрясов, которые разрешают ей покупать только там, где они сами этого хотят. Удовольствие пускать пыль в глаза обходилось мужу при таких покупках на сорок процентов больше номинальной стоимости. А ведь речь шла о «пустяках», стоимостью в десятки миллионов. Один из друзей мужа, хорошо знавший все колдобины на пути искусства, чисто по-дружески и предупредил его о том, что жена слишком уж легкомысленно позволяет себя обирать. Муж небрежно бросил: «Я в курсе, знаю. Она так развлекается». С тех пор этот друг почувствовал, что значит ее снобизм, потому что его вычеркнули из списков приглашаемых на домашние приемы. Мораль сей басни, как сказали бы Эзоп и Лафонтен: «Не блюди интересы других, если они не совпадают с твоими собственными».

Теперь послушай еще одну историю и прости, если я не назову имен грешников. Это была красивая супруга туринского промышленника У, тоже очаровательная, высокая, жгучая брюнетка с подправленным после операции носиком и чувственным ртом. Все изгибы у нее были в порядке и на нужных местах, поскольку не так давно один известный специалист по пластической хирургии сделал ей все, что было необходимо с помощью операции, продолжавшейся восемь часов. Она стала «закадычной подругой» антиквара П. из Милана. Очаровательная бывшая «девушка по вызовам» из Рима делала свои приобретения исключительно через этого представителя безалаберного мира антиквариата. У П. были свои апартаменты в Милане, Париже, Лондоне, Нью-Йорке и небольшая квартирка в Риме. Дубликаты ключей от своих апартаментов он любезно предоставил своей «закадычной подруге». Многие антиквары пытались договориться с ней или с мужем в надежде что-нибудь продать, но все было напрасно. Она лишь издевательски улыбалась и отделывалась любезностями вроде: «Ах, какая прелесть! Я бы не раздумывая купила это, но я слишком люблю П. и боюсь сделать ему больно, купив это у вас. Сами понимаете, мы очень большие друзья. Во всяком случае, спасибо за удовольствие, спасибо, что дали мне посмотреть на это чудо». Однажды, как всегда в сопровождении неразлучного друга П., она появилась в одном из известнейших салонов Ломбардии, где настоящую сенсацию вызвала картина Индуно. За полгода до ее появления в Ломбардии тот же П. приобрел ее на одном из аукционов в Нью-Йорке за 80 миллионов. На этом салоне очаровательница приобрела картину «всего лишь» за сто восемьдесят, естественно, с одобрения своего доверенного советника и «закадычного друга».

— Поздравляю, дорогая, с блестящим приобретением.

Не стоит и говорить, дорогой Армандо, что коллекция этой сеньоры — сплошь дорогая дешевка. Тут можно найти что угодно: подделки, настоящие произведения искусства, народные поделки, совершенно великолепные вещи и просто пошлятину. Так что, дорогой, у нас это называется не шантажом, а просто благотворительностью за услугу. Ведь синьору не заставляли покупать картину или картины; ей просто посоветовали приобрести кое-что из того, что синьоре понравилось, а она уж сделала так, чтобы это понравилось мужу. А с другой стороны, синьора использовала со своими случайными спутниками все эти апартаменты антиквария П. Ведь должна же она была как-то отблагодарить блюстителя ее собственной «пещеры»?

Поверьте мне, в мире, в общем, ничего не изменилось. Когда-то были короли, принцы, словом, всякая знать и богатые люди, у которых были собственные посредники в темных делах, сводники и шуты. Были люди, занимавшиеся организацией праздников и развлечений, а были и те, которые занимались меблировкой, обстановкой. У нового общества появились люди, которые ради выгоды готовы на все. Подумай только: ведь сегодня жена готова проводить мужа к антиквару в сопровождении «приятеля» из мира искусства и присоветовать ему купить кое-что. Потом все они приходят к антиквару и по-братски делят между собой 20 % «навара».

— Может, все оно и так, Самуэль, но мы, полицейские, называем все это платой за молчание или кражей…

— Дорогой Армандо, не вытягивай на свет, пожалуйста, свои худшие качества полицейского, когда у тебя на первый план выступает уголовный кодекс. И без критики, пожалуйста. При любых обстоятельствах старайся остаться тем утонченным человеком культуры, которого я знаю. Тебе прекрасно известно, что на Сицилии, если кто-то оскорбил словами уважаемое лицо, то обидчика находят мертвым с кляпом во рту, а то и с членом, если вместо языка он использовал еще и это. Конечно же, все это вульгарные, жестокие и дикие преступления вульгарных, жестоких и диких людей, погрязших в преступлениях и привыкших властвовать с их помощью, привлекать внимание к себе, приобретать друзей и врагов, в общем, использовать преступление в качестве рекламы. Все это очень печально, но к тому, что я сказал — не придерешься.

— К сожалению, это действительно так, — с горечью согласился Армандо.

— А в нашем кругу, — продолжал старик, — предательство — вообще что-то вроде хлеба насущного. Ладно уж коллективные случки (вообще-то это одна из самых древних или, если хочешь, социалистических, форм получения чувственного удовольствия), так ведь часто свекор (с молчаливого согласия сына) «пользует» сноху. Таким образом, сын расплачивается с отцом, уступая ему немного свежего мяса, и в то же время может поразвлечься с любовницей без риска выслушивать занудистые упреки жены. И все счастливы: у каждого своя игрушка. И все молчат: ждут смерти старика, чтобы наложить руки на наследство.

Но все это ничто, по сравнению с отцом, который спит с женой или дочерью ближайшего друга и, заметь, у того и в мыслях нет засунуть этому типу член прямо в рот (вспомни этот милый сицилийский обычай), потому что деньги, большие деньги, смягчают боль, уничтожают страсть, с корнем вытравляют стыдливость и целиком усыпляют совесть. То есть исчезает граница между добром и злом. У нас пакеты акций переходят из рук в руки спокойно, но украдкой, чтоб никто ничего не заметил, и единственное проявление чувств, которое при этом допускается, состоит в том, чтобы показать при этом абсолютное отсутствие чувств. Можно делать все что угодно, лишь бы ничего не «просочилось». Но, тем не менее, все становится известным (и это не я придумал), но все остается в узких рамках определенного круга, который считает, что ему все позволено, потому что он думает, что может позволить себе все что угодно. Не будем забывать, что Бог существует для бедняков, но редко выступает на их стороне.

— Но почему же ты не попытался хоть как-то нарушить этот порядок?

— Видишь ли, в этом деле завязано столько аукционов, салонов, сошлись интересы стольких людей, причастных к этому миру, что я сразу бы оказался в одиночестве и кончил бы, как Дон Кихот, понапрасну изломав копье в борьбе с ветряными мельницами. Не забывай, что аукционы ничего не гарантируют, потому что у них есть мощная политическая поддержка, но ходят слухи, что именно они — некоторые из них — и финансируют некоторые партии. Этим, пожалуй, и объясняется то, что у нас, в единственной из стран Европы, лондонские Сотби и Кристи, не считая других известных фирм, могут спокойно работать по ночам и по праздникам, когда богатая клиентура освобождается от работы и может собраться почти вся здесь, как на приеме в великосветском обществе. Если бы в Италии продажа на аукционе, как во Франции, например, подчинялась законным нормам, т. е. если бы подлинность проданного товара гарантировалась законом, дай Бог, если бы пятая часть наших аукционов осталась в живых. Ну, а Кристи и Сотби пришлось бы срочно паковать чемоданы и распрощаться с ночными и праздничными распродажами. Но, по счастью, наша история была всегда богата нашествиями иностранцев и любовью к иностранщине, не говоря уже о политических фокусах, в результате которых дурака превращают в гения, а гения в дурака.

— Но ведь есть люди, вроде тебя, которые не очень-то настроены против незаконной конкуренции на аукционах?

— Когда-то они пытались протестовать, но не забывай, что мы живем в мире индивидуализма, исключительного индивидуализма, и очень трудно предположить, что одни могут в чем-то согласиться, но другие будут продолжать снабжать аукционы. Одно время пытались навести здесь некоторый порядок, но вдруг выступил какой-то политический деятель из Ломбардии со своим декретом (конечно же, деятель был подкуплен), где запрещалась работа всех «соответствующих учреждений, за исключением государственных, в ночное время», т. е. он сумел легализовать то, что до сих пор считалось противозаконным. С тех пор (и даже раньше) змея радостно кусает себя за хвост и подыхает со счастливой улыбкой. Это положение действует уже более тридцати лет, а конца этому не видно. Но самое нелепое и смешное в этом деле то, что и ночные аукционы вначале, и выставки потом были предложены по инициативе профсоюзов торговцев предметами антиквариата, состоящими в то время как из антикваров, так и из аукционеров. Поскольку в Италии, в отличие от других европейских стран, не существует закона, запрещающего антиквару быть одновременно и аукционером, эти профсоюзы поневоле должны были стать смешанными, со всеми вытекающими отсюда абсурднейшими последствиями. Именно эти профсоюзы, причем с огромным энтузиазмом, способствовали открытию ночных аукционов.

Богатство одного человека формируется в ущерб остальным, так было и так всегда будет во все времена и при всех обстоятельствах, дорогой Армандо, здесь не может быть никаких иллюзий. Когда антиквары заметили эту ошибку, было уже поздно. Посмотри-ка на наше общество. Ведь самый большой престиж эти люди зарабатывают на аукционах, и никакого значения не имеет то, что какой-то там секретер XVII века стоимостью почти в миллиард оказался «произведением» вполне современным, а Тинторетто, который стоил вам полтора миллиарда — одним из худших произведений художника, если допустить, что именно он и был автором картины. На следующий день все только об этом и говорят. Имена тех, кто все это приобрел, можно прочесть на страницах самых известных газет. Довольный павлин может вовсю распустить хвост.

— А нормальный человек, — спросил Армандо, — не коллекционер, который просто купил однажды вещь и ушел, куда его деть, этого человека?

— Я слишком воспитан, чтобы советовать, куда его послать. Ведь это дурак. И он погоды не делает. Тут ведь главное, чтобы о тебе заговорили. То, что ты за ту же дрянь заплатил на полмиллиарда меньше, вовсе ничего не значит: антиквар ничего не скажет, а вот с аукциона пойдут разные сведения, и на следующий день твое имя будет у всех на устах… Но давай поговорим о чем-нибудь повеселее. Кстати, наверно не так уж плохо в горах с какой-нибудь девчонкой из твоей группы?

— Неплохо, только это не для меня. Стар. Я просто любуюсь ими, как ты прекрасными картинами (качество, перспектива, колорит) и стараюсь оценить класс, наслаждаюсь голосом, духами и вообще тем, что они рядом; а вечером возвращаюсь домой еще более грустный и одинокий, чем утром.

— Понял, но ты не прав. Зря ты сразу сдаешься. Давай начистоту: многие двадцатилетние девушки предпочитают зрелых мужчин, а у тебя есть все шансы понравиться.

И тут Армандо вспомнил Джулию, ее стройное и крепкое тело, ее улыбку и пухлые губы, и вновь почувствовал, как что-то вроде болезненного озноба вдруг охватило его. «Боже, да что же это со мной?». Как будто прочитав его мысли, старик накинулся на него:

— Да что с тобой, Армандо? Побледнел, погрустнел, будто думаешь о потерянной любви, будто женщину потерял… Да, потерял, — продолжал он размышляя.

В общем-то, те, кого мы потеряли, больше всего нас и мучают, даже в воспоминаниях, потому что, исчезнув неожиданно из нашей памяти в тот самый момент, когда они должны были стать нашими женщинами, они остались с нами, как наши сражения, которые мы не выиграли и не проиграли, и результат всего этого оставляет внутри какой-то горький осадок. Все эти вопросы, которые задавали мы жизни и на которые жизнь так нам и не ответила, остались под сомнением, а все наши сомнения время от времени начинают терзать нашу душу, и вот, с растерзанной душой, приходим мы к последнему причалу.

— Ну, Самуэль, ты совсем загрустил, прямо сказать, ударился в трагедию. Подумай-ка лучше о десерте, я не говорю уж о меню. Оно способно поднять на ноги даже такого диабетика, как ты. В крайнем случае прими чуть больше инсулина.

— Согласен, дьявол-искуситель. Должен сказать тебе, что для таких горцев, как ты, хозяйка гонит домашнюю граппу в 48 градусов. Трудно устоять.

— Пусть будет граппа. «В пятьдесят лучше пить, чем женщин любить». В пословицах — мудрость народа и предупреждение отдельным невеждам.

— Вот и будь повнимательней. Больно уж ты падок на красоту.

Он и правда не мог не чувствовать красоты.

С Джулией он второй раз встретился в горах. Это было через несколько недель после выставки в Салуццо. И вновь его охватило непонятное томление и странное ощущение желания и страха. Повторилось все, что было в первый раз.

Их вновь представили друг другу. Джулия улыбнулась, когда Марко напомнил ей, что знакомил их на выставке в Салуццо.