Кикимора: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Найдем где посуше.

Его уверенность – в своих словах, поступках, намерениях – тоже подкупала. Она нисколько не походила на глупую, чванливую самоуверенность, а была привлекательным признаком мужской силы, не утерянной Антоном Николаевичем с годами.

Таким сильным мужчиной в детстве казался Анне Константиновне отец. Чудилось: что бы ни случилось, отец отыщет выход, какой вопрос ни возникнет – найдет на него ответ. За отцовской спиной она девочкой жила защищенно, но длилось это до тех лишь пор, пока ей приходилось смотреть на него задрав голову. Став немного постарше, открыла, что и он, как и она, тогда еще подросток, беспомощен перед жизнью и перед людьми, что не он сильней всех на свете, а почти все – сильней его. А из них троих только мама может, пожалуй, что-то противопоставить жизни и людям: стойкое сопротивление неудачам, выдержку в горе и способность принимать хоть какие-нибудь решения, – способность, которой отец, как выяснилось, когда рассеялись детские заблуждения, был почти начисто лишен.

У мамы Анна Константиновна потом училась жить, хотя и не сумела полностью преодолеть в себе отца.

Теперь, дожив до седых волос, она вновь испытала давно забытое, легкое, окрыляющее ощущение родственной, защищающей силы рядом с собой. Позвал бы Антон Николаевич ее сейчас не за город, а на край света – на тот же Сахалин, Камчатку, Таймыр, велел бы лететь туда самолетом, которого она суеверно боялась (и никогда не летала), – поехала бы, полетела, не колеблясь и не сомневаясь. Уверенная, что Антон Николаевич не даст погибнуть, замерзнуть, потеряться среди людей. Счастливой женщиной была, должно быть, его жена.

А Антон Николаевич вернулся на свое место, к недопитой чашке с чаем, и, с одной стороны, Анне Константиновне это пришлось по душе, потому что чересчур уж она волновалась и смущалась, когда он был рядом и прикасался к ней, и совсем не знала, как следует себя держать и что делать, а с другой – показалось немного обидным, что он как ни в чем не бывало пил чай, будто минуту назад не допускал никаких проявлений своей дружеской симпатии и нежности.

«Что он сам-то обо всем этом думает? Что чувствует?» – гадала, не находя ответа, она. О себе вот все знаешь – что чувствуешь, что думаешь, чего хочешь. А он?.. Никогда не заглянешь в чужую душу. Ну и не надо, решила она. И того с избытком, что есть. Разве могла она такое даже в мечтах вообразить? Мечты-то у нее всегда были самые что ни на есть скромные и застенчивые, как она сама.

Антон Николаевич побыл еще с полчаса, которые они провели в незначительной беседе о том о сем, а под конец условились встретиться завтра в одиннадцать утра в метро «Проспект Маркса» в случае, если не будет затяжного дождя, какие этой весной не редкость. На прощанье, как всегда, он поцеловал ей руку, но еще сказал: «До свиданья, милая моя Аннушка», опять этими словами и ласковым взглядом ужасно взволновав ее, Дверь за ним закрылась, а она не могла сдвинуться с места

Она почувствовала себя вдруг молодой, красивой любимой. Подспудно понимала, что – какая любовь в их-то годы, но далеко в эту мысль не углублялась (пусть почти в дочки ему годится, молодой от этого не делалась), наоборот, отстраняла ее от себя, чтобы не разрушить иллюзию.

Она отошла от двери, улыбаясь своему неожиданному, огромному счастью. Счастье, объясняла она себе, не в том же, что происходит, а в том, что ощущаешь... И в это самое мгновение в висящем на стене зеркале наткнулась на свое лицо. Оно оказалось совсем не таким, каким только что, изнутри, виделось. Со странной, к тому же блуждающей улыбкой, которую она немедля, устыдясь ее, погасила, словно повернула электрический выключатель. Зеркало было ее равнодушным, но непобедимым врагом. Бестактное, неделикатное, как иные люди, склонные резать неприятную правду в глаза, не заботясь, нужна кому-нибудь их правда или нет, есть ли от их правды хоть малая польза. Все-таки она попыталась уговорить и смягчить к себе зеркало: не так уж она, может, и плоха, как от внезапного контраста между воображением и реальностью показалось? Храбро приблизила к зеркалу лицо, достала из мешочка рядом с ним расческу. Попыталась как-нибудь покрасивей уложить волосы. Сизоватые от седины, с двумя или тремя естественными, от рождения, волнами, они не желали ложиться иным образом, чем за десятилетия привыкли. Вздохнув, она положила расческу на место и еще раз посмотрела на себя: что-то же должно в ней быть, из-за чего Антон Николаевич предпочел ее многим другим женщинам, с которыми мог точно так же случайно встретиться и завести знакомство? Ничего не нашла, но рассудила, что, наверно, все-таки что-то есть, чего ей самой не видно из-за привычки к себе и сложившегося давно нелестного мнения о своей внешности, – а то как иначе его понять?..

7

Видимо, оттого, что полоса жизни, по которой сейчас проходила Анна Константиновна, была счастливой, следующий, субботний день выдался погожим, с утра обещающим не омраченное тучами солнце и необходимое для загородной прогулки тепло.

Дачный сезон еще не начался, в вагонах электрички было малолюдно, Анна Константиновна с Антоном Николаевичем свободно устроились на скамейке около окошка по ходу поезда. Антон Николаевич достал из внутреннего кармана пальто очки и свежую «Правду», раскрыл ее, просматривая, и со стороны должно было казаться, что они не случайные и недавние знакомые, а муж и жена: Анна Константиновна со своей полухозяйственной сумкой, набитой съестными, для пикника, припасами, и Антон Николаевич, муж, который за долгую совместную жизнь обо всем уже с женой переговорил, ему интересней почитать газету. Впрочем, и в самом деле, впереди у них был целый день, успеют наговориться в лесной тишине, а не через грохот электрички.

Антон Николаевич озадачил сегодня Анну Константиновну: на все вопросы, куда едут, загадочно молчал или так же загадочно говорил: «Увидите, увидите». Даже с какого вокзала поедут, держал в тайне, а привез на Казанский, где не искал, какая касса и какая платформа, а безошибочно подошел к нужной кассе и уверенно вывел Анну Константиновну к поезду, а там сказал, в какой вагон лучше садиться, из чего она заключила, что он везет ее в хорошо знакомое ему место, хотя вспомнить, есть ли по этой дороге какие-нибудь достойные обозрения исторические памятники, не могла.

Анна Константиновна глядела в окно, за которым долго не было никакой природы, а все – стройки, новостройки, отвалы перекопанной земли, дымящиеся предприятия, индустриальные пейзажи, но потом, как и следовало быть, пошли наконец дачные платформы, луга, леса и перелески. В приоткрытые кое-где в вагоне оконные фрамуги подуло пахучей, не набравшей еще силы весенней листвой, влажной свежестью молодой травки, усыпанной желтыми шляпками новорожденных одуванчиков.

За всю дорогу обменялись несколькими незначащими фразами, и, когда Анна Константиновна отважилась все-таки спросить, скоро ли приедут, Антон Николаевич взглянул в окно и сказал, что как раз пора выходить: Кратово.

Перейдя пути и миновав пристанционную площадь с непритязательного вида киосками и палатками, они почти тотчас оказались на широкой дачной улице.

По сторонам тянулись за заборами просторные, под сенью вымахавших в небо сосен и берез, дачные участки, с основательно построенными, большей частью двухэтажными дачами в глубине. Не то что в Мамонтовке, сравнила Анна Константиновна здешние участки и дачи с той, где когда-то, несколько лет подряд, Шарыгины снимали комнату с терраской. Тут, от больших веранд на высоких фундаментах, широких и высоких окон, кое-где, среди цветочных клумб и нетронутых полянок, огородиков в три-четыре грядки – для развлечения и полезного умеренного физического труда на свежем воздухе, – появлялось ощущение устойчивого достатка и благополучия, и в воображении легко возникали среди травы счастливые, не отправленные с детскими садиками ребятишки с сачками в руках, опрятные, хорошо умытые мальчики и девочки-подростки на велосипедах: нарядные, интеллигентного вида, во всем удачливые женщины и приезжающие по вечерам с московскими лакомствами к чаю, хорошо зарабатывающие мужчины (на них, замечала Анна Константиновна, как бы особая печать – из уверенности и избыточного веса – поставлена)... И самовары в беседках чудились, хотя вряд ли уже на самом деле существовали, разве электрические, и медные тазы с пахучим вареньем, как в стародавние времена начала века...

Все эти картины отчего-то с живостью пронеслись в голове Анны Константиновны, – не беда, что сейчас на редкой даче можно было увидеть живую душу, одетую, независимо от возраста и пола, большей частью в четырехрублевые тренировочные шаровары, копающуюся в саду либо хлопочущую по дому в ожидании общего переезда. В воздухе расплывались горькие дымки сжигаемых прошлогодних перегнивших листьев, и все это, вместе с беззаботным веселым пением и щелканьем птиц в спокойной тишине, показалось Анне Константиновне чистым чудом в каком-нибудь часе езды от Москвы.

...Но им-то с Антоном Николаевичем что тут делать? – очнулась она от своих видений. Дачи, дачи чужие кругом. Присесть негде, чтобы перекусить, а скоро ведь захочется.

– Далеко ли нам идти?

– Пришли уже, – ответил Антон Николаевич, сворачивая с узкого асфальтового тротуарчика к калитке, запертой на висячий замок.

Анна Константиновна догадалась наконец, куда он ее привез, но не совсем еще поверила:

– Куда это мы?

– Ко мне в гости. Не все же я к вам. – Он достал связку ключей, отомкнул калитку, с трудом сдвинул ее, застоявшуюся за зиму, с места. Она прочертила жирный округлый след по влажной земле. – Прошу, – посторонился Антон Николаевич. – Конечно, пока тут грязь и запустение...

Анна Константиновна увидела порядочных размеров дом, заколоченные фанерой окна, смородиновые кусты вдоль дорожки, по которой он ее вел, и в стороне ничем не засаженный участок, как бы кусок просто соснового бора.

Теперь Анна Константиновна сообразила, что именно в ее памяти связано с названием «Кратово» и отчего, очутившись в нем, сразу окунулась вне свое благоденствие: здесь же где-то дача ее бывшей сослуживицы Маргариты Петровны. Той самой Маргариты Петровны, которая дала при прощании номер домашнего телефона и звала наведываться в гости... Маргарита Петровна постоянно привозила на работу цветы из своего сада, потчевала сослуживцев клубникой, собственноручно выращенной, а в урожайные яблочные годы чуть не весь отдел запасался у нее на зиму антоновкой и штрифелем, сами снимать ездили, а Анна Константиновна от приглашений отказывалась: и стеснялась, и к яблокам вкуса не имела. Все это – цветы, клубника, яблоки – требовало заботы и ухода, Маргарита Петровна начинала ездить в Кратово, как только с московских улиц сходил снег, и потому уже к июню выглядела так, будто успела загореть на черноморском курорте... Интересно, думала Анна Константиновна, далеко ли отсюда ее дача? Ездит ли уже? Должна, хотя и погоды нет.

Анна Константиновна прошла следом за Антоном Николаевичем на веранду, с любопытством осматриваясь и приглядываясь: к круглому, без клеенки или скатерти, столу посередине, разбросанным повсюду игрушкам, брошенному в углу детскому велосипеду, к запылившимся банкам и бутылкам, выстроенным по ранжиру на полу вдоль стенки, – видно, собирались сдавать, да так и не собрались. Неизвестные и посторонние для нее, но близкие Антону Николаевичу люди оставили здесь следы своей загадочной для Анны Константиновны жизни, которая сейчас к ней словно опасливо и медленными шагами приближалась. Зачем? Надо ли ей это? Скорей, не надо, куда спокойней им с Антоном Николаевичем наедине. Без рассматривающих ее прицельно глаз, что неизбежно будет со стороны любящих отца взрослых детей.

Пока она со своими невеселыми раздумьями стояла, не двигаясь, посреди веранды, он ходил по затемненным фанерой комнатам, проверял, наверно, все ли на месте, или что-нибудь искал. Из комнат несло сырым и холодным запахом промерзших и не проветренных с зимы помещений. Надолго брошенные без тепла и призора вещи казались Анне Константиновне такими же, до самого нутра промерзшими, как весь дом: стоит до них дотронуться – и они хрупко разлетятся под руками. Она и не дотрагивалась, боязливо смотрела на стул рядом, но и его не решалась сдвинуть с места, чтобы сесть. Вдруг в темноте вспыхнул электрический свет. Антон Николаевич появился на веранде – без пальто и шляпы, в старенькой дачной куртке. В руке он нес что-то легкое и пестрое, оказалось, халат, который он предложил Анне Константиновне надеть поверх платья, «чтобы в этой пыли не перепачкаться».

– Еще Марьянин, – объяснил он.