— Ура!
Кисточкин:
— Бэ-э-э!
Жители, хором:
— Бэ-э-э!
Однако был еще эпилог. На табло возникало: «Идиллия». Ее творило воображение уже положительного Треугольникова.
Незадолго перед тем, в энском измерении, антиподы сходились в решающей схватке, и Треугольников одерживал верх. Добродетель, как положено, торжествовала.
— Имя? — спрашивал Кисточкин, наставив автомат.
— Петр.
— Фамилия?
— Треугольников.
— Национальность?
— Русский.
— Национальность?!
— Француз.
— Национальность?!!
— Поляк.
— Национальность?!!!
— Еврей.
— Национальность?!!!! — уже истошно вопил Кисточкин, и тут Треугольников, беспомощно стоявший с поднятыми и сжатыми кулаками спиной к нему, резко оборачивался и обезоруживал врага:
— Ну, хватит! Тебе нигде нет места! Ни в каком измерении! Исчезни! Изыди! Провались!
После чего декларировал счастливый конец. Звучала пасторальная музыка, возникал тот же дом в разрезе, только теперь все были счастливы, все конфликты приходили к идеальному разрешению. Света любила Треугольникова, джазист Игорь играл на трубе разом похорошевшей супруге Элле что-то в стиле Майлза Дэвиса, Нытик делался оптимистом, Толстяк увлекался философией, профессор пил отныне только ацидофилин, а семейство Принцкеров собирало весь дом на экскурсию по Москве-реке.
В киоске перед домом, где некогда сидела хамка Клава (ее блистательно играл Табаков), теперь продавалось все, что душе угодно, вплоть до анчоусов в сметане… Идиллия!
— Какая у вас милая продавщица!.. Спасибо вам!
— Нет, это вам спасибо, — откликалась новенькая в чистом белом халатике и белоснежной наколке и вручала товар пораженному покупателю.
— А можно приобрести чай? — спрашивал профессор — Евстигнеев.
— Разумеется, — отвечала дискантом новая буфетчица. — Вы какой предпочитаете: индийский, грузинский? Есть еще китайский…
— А вы какой рекомендуете?
— Я рекомендую вам грузинский и китайский, отличная получается смесь, — улыбалась продавщица.
— Заверните. Спасибо вам.