Сфинкс: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Но это не делает меня верующим, — охладил я его.

— Амелия Лингерст всю жизнь была помешана на Исиде. Но я считаю, что дело не только в профессиональной славе, которую могла принести ей работа. Она так много времени потратила, доказывая, что высшая жрица Исиды Банафрит нашла и посвятила астрариум своей богине, потому что имела собственный интерес.

Мысль египтолога ускользнула от меня, и я пожал плечами. Гермес ответил твердым взглядом.

— Я уже говорил, что астрариум — действующий механизм. Он способен изменить судьбу того, кто решится им управлять. Но обладает еще большей силой. Египетский народ только-только оперяется, и есть люди, стремящиеся свергнуть существующий режим. История знает случаи, когда диктаторы, люди, развращенные властью, искали наделенные оккультным могуществом сакральные реликвии. Гитлер бредил копьем судьбы, артефактом, который, как считается, пронзил бок Иисуса Христа. По легенде, тот, кто владеет этим копьем, непобедим. Гитлер разослал своих подручных по всему миру искать копье. Ваш астрариум не менее легендарный предмет и, согласно распространенному мнению, до сих пор обладает силой. Неудивительно, что есть люди, которые пойдут на что угодно, только бы им завладеть.

Во мне боролись вера и неверие, меня охватил страх.

— Устройство в рабочем состоянии даже без ключа? — наконец выдавил я.

— Еще одна причина оставить его здесь. Попытаюсь раздобыть для вас ключ.

В другое время и при других обстоятельствах я бы с ходу отверг такую явную попытку мной манипулировать, но, сидя в богато украшенной комнате и видя, как поблескивают в свете лампы бронзовые циферблаты астрариума и восторженно сияет лицо египтолога, я почти поверил его словам. Так на меня подействовал Египет — сколько бы скепсиса ни было в человеке, невозможно не поддаться очарованию его истории и мистического прошлого. Но на карту было поставлено гораздо больше: странная увлеченность Изабеллы астрариумом, стоившая ей жизни. Сначала я решил, что власти просто хотят присвоить дорогую находку. Но затем понял, что устройство гораздо ценнее, чем я представлял. Драгоценный артефакт, предмет культа, механизм, способный разрушать и возрождать, — в это по крайней мере верили другие. «Доверься своей интуиции», — сказала мне Изабелла. Интуиция мне подсказывала, что, прежде чем сдаться, надо больше узнать.

— Пока я подержу его у себя, — твердо заявил я. — Хочу продолжить собственные изыскания. Спасибо вам, Гермес, вы оказали неоценимую помощь.

Его лицо потухло; мне даже показалось, что в глазах мелькнула злость.

— Как угодно.

Осознав теперь, насколько хрупок астрариум и какова его историческая ценность, я аккуратно его упаковал и снова положил в рюкзак.

— У меня последний вопрос, Гермес: что может означать появление Ба человека?

Гермес отвечал почти ворчливо:

— Если Ба умершего появляется после похорон, это обычно означает, что его миссия на земле не завершена и душа не способна перенестись в загробный мир.

Когда я выходил из дома, мне показалось, что моей щеки коснулись невидимые крылья.

14

Пока я добирался в центр, мой мозг бурлил: новые гипотезы боролись с привычными аксиомами. Каждый шаг был отмечен ударом по спине лежавшего в рюкзаке астрариума. Я не мог забыть предупреждения Гермеса о силе устройства. Затем вспомнил, как объяснял мне верования древних египтян в магию Барри, — они представляли собой переплетение религиозного культа, религиозных воззрений, философских поисков, волшебства и науки.

Прогулка помогла собраться с мыслями — еще в детстве я любил побродить по болотам Камбрии. Ритм улиц отдавался в ногах, звучал в голове, и цель постепенно обретала форму. У уличного прилавка с обувью двое стариков играли в шеш-беш. Я взглянул на фишки, просчитал в уме необходимые для выигрыша ходы и принял решение. Надо отправиться на кладбище, поговорить с Изабеллой и отнести ей астрариум.

Это казалось абсурдным, но в отличие от моих действий на нефтяных месторождениях, когда я оправдывал свои решения наукой, сейчас целиком полагался на интуицию. Вот уж теперь действительно становлюсь колдуном-лозоходцем, с насмешливой грустью подумал я.

Позади остались Баб-эль-Мулюк, улица Шерифа, рынок антикварных товаров и Каирский вокзал. Путь мне преградили две длинные очереди: в одной стояли женщины, в другой — мужчины. Все сжимали в руках продуктовые карточки и ждали, когда настанет их черед войти в гамайа — один из многих кооперативных продуктовых магазинов, где они получали свой рацион: мясо, рис, растительное масло и муку. Очереди образовывались всякий раз, когда поступал редкий импортный продукт: новозеландская телятина, сливочное масло и чай. Некогда обычные, эти товары превратились в дефицит в результате экономической неразберихи, последовавшей за реформами Садата, когда в начале года он решил открыть страну свободному рынку.

В центре города здания больше напоминали европейские — здесь чувствовалась прежняя элегантная и броская Александрия. Я миновал старое помещение Ллойд-банка, Римский банк, Афинский банк — вехи капитализма, ныне действующие под эгидой Национального банка Египта. Банк «Миср» с его балконами и арками был скорее оттоманским, чем классическим. За ним следовали Банк Святого Марка англиканской церкви и старый деловой квартал отделанных в стиле неоклассицизма домов. На улице Фуад стали появляться большие виллы: вилла Сальваджо, вилла Сурсок, вилла Роло — фантомы прежнего мира.

Петляя между прохожими, я внезапно услышал за спиной звук мотоциклетного мотора. Погруженный в мысли, я не мог сказать, как долго мотоцикл следовал за мной. Но теперь, осознав, что за мной могли следить от самых дверей Гермеса, я лихорадочно огляделся. Рядом просигналило такси, водитель махнул рукой, приглашая сесть в машину. Я прыгнул на сиденье и приказал отвезти меня на кладбище Чатби. Звук мотоциклетного мотора стал еще громче.

Когда такси тронулось с места, я посмотрел в заднее окно, стараясь рассмотреть преследователя. Вот он: то и дело выныривает из сумятицы пешеходов и запряженных лошадьми повозок и снова исчезает в ней. На мгновение мне показалось, что я узнал лицо человека, который раньше был в машине с Омаром. Затем между нами оказался микроавтобус с пригородными жителями. А когда он проехал мимо, мотоцикла уже не было.

Я смотрел на выгравированные буквы и цифры — четкие контуры свидетельствовали о том, что их нанесли совсем недавно. С черно-белой фотографии на большом мраморном камне мне насмешливо улыбалась Изабелла. Рядом в овальных рамках — лица отца и дядей. Я снова заметил, что здесь не хватает Джованни. Невероятно, чтобы его не похоронили в семейной усыпальнице, и я стал размышлять, будет ли вежливо спросить об этом напрямик Франческу. Я снова посмотрел на фотографию Изабеллы — похоже, ее снимали во время первого причастия. Я едва ее узнал. Это был тот период ее жизни, к которому я не имел доступа, и вдруг ощутил странную ревность.

Меня ужасала мысль, что Изабелла лежит в могиле без внутренних органов. Неужели я подвел ее и в смерти? Пусть я и нерелигиозен, но не мог избавиться от тревожащей мысли, что жена не обретет покоя, пока к ней не вернется сердце, и что ее Ба навечно в плену этой жизни. Рассудком я понимал, что это невозможно, но в глубине души чувствовал, что мой прагматизм сдает позиции. Хотя я и возражал Гермесу, но чувствовал, как меня захватывает великая эпическая история астрариума. Стресс, полнейшее физическое истощение и ежеминутная борьба с горем сделали меня уязвимым, выбили почву из-под ног. Что ж, теперь усматривать во всем тайный смысл? Воображать преследователей, таящихся в тени призраков, и даже толковать сны? Придавать важность случайным совпадениям? Что это — некая нелепая эвристика? Ясно одно: мои координаты реальности меняются.

Я осторожно положил рюкзак с астрариумом на мраморную могильную плиту Изабеллы и стал ждать, сам не ведая чего: может быть, знака, что она наконец воссоединилась с предметом, который столько лет искала. Секунды тикали и складывались в минуты. Ничего не происходило — только поскрипывали ветви деревьев и, словно дуновение времени, налетал легкий ветерок.

Я сосредоточил взгляд на прислоненном к могильному камню старом венке из лилий. Лепестки цветов побурели и съежились. Один цветок оторвался и упал на траву. Я наклонился его поднять и вдруг увидел небольшое отверстие в дальнем конце мраморной плиты. Встал на колени и присмотрелся. Отверстие, вырубленное долотом, в глубину было около четырех дюймов, в ширину — три. Кто-то даже позаботился обвести его контуром и придать вид двери. Я не видел его, когда хоронили Изабеллу, но что-то в нем показалось тревожаще знакомым.

— Оливер…

Голос был женским, мелодичным, с итальянским акцентом. Я поднял голову: около могилы стояла Сесилия, мать Изабеллы. Ее дорогой костюм от Шанель смотрелся здесь до нелепости неуместно. В одной руке она держала букет хризантем, другой пыталась помешать ветерку растрепать прическу.