Рассказы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Так и надо, так и надо, так и надо.

Обида взяла.

— Ну, чорт с тобой,— говорит сам себе Иван Никифорыч.— Вперед умней будешь. Наплевать, не дорого быто, не дорого бито.

Случилась с Иваном Никифорычем другая история. Заблудился он в лесу, и от селения недалеко. Идет по дороге и удивляется:

— Что за притча? Почему мужик с сеном едет не в селение, а из селения? Что он, с ума спятил? Люди сено везут из лесу, а он в лес. Корова тоже, видно, что сытая, а идет не домой, а дальше в лес. Может быть, корова из другого селения? Нет, на холке смолой намечена буква Т. Наша корова. Пастухи теперь гоняют коров в лес утром, а эта под вечер в лес шагает.

Все кажется Ивану Никифорычу странным. И лес к селению должен мельчат, а тут наоборот. Чем дальше идет Иван Никифорыч, тем лес крупнее становится и гуще. Удивительно!.. «Неужели я и на самом деле иду неверно?» — думает Иван Никифорыч.

Постоял минуту и решил идти за коровой. Корова, не торопясь, идет, хвостом помахивает. Сытая, довольная, отпыхивается и не подозревает, наверно, что вдруг стала поводырем. А Иван Никифорыч идет за коровой с ружьем, в охотничьих доспехах и в больших, чуть не до пояса, сапогах. Хорошо, что дорога пустынная. Да и кто может догадаться, что он заблудился в лесу и идет за коровой.

Известно, что коровы не любят идти околицей. Они идут прямиком. Вот дорога поворотила налево, а корова свернула вправо, прямо в лес. Иван Никифорыч забежал вперед — выгнал корову на дорогу.

Но упрямая скотина задрала хвост вверх, глаза выпучила и бегом побежала опять вправо. Иван Никифорыч смирился и пошел вправо.

Прошли с километр, спустились в ложбину. Речка течет. Корова напилась, и Иван Никифорыч напился. А когда от этой речки отошли еще один километр, Иван Никифорыч увидел свое родное селение.

Человек он был откровенный. Пришел на работу на другой день и по-простецки рассказал все, что произошло с ним. Ну рассказал и только. Мало ли что не бывает. Так нет. Злые шутники мигом сообразили, что нужно сделать. Притащили большой лист железа, и на нем нарисовали мелом, как идет Иван Никифорыч с ружьем. На шее у него веревка, а другой конец веревки привязан к хвосту коровы. Эту картину поставили к его станку. Он посмотрел и захохотал:

— Хо-о-о. Чтоб вас в гробовище занесло! — Он не сердился. Неудачи на охоте мало его трогали.— Ну, ходил, никого не убил, и только. Кому какое дело?! У него на этот счет была поговорка: «не дорого быто, не дорого бито».

А один раз ему все-таки повезло. Убил он глухаря. Редко такой глухарь и встречается: большущий, тяжелый и седой, должно быть, старый.

Идет Иван Никифорыч по болоту, видит, глухарь в кочках возится. Хлопает, хлопает крыльями, а сам не может подняться. Уж не знаю, что за причина, от старости, что ли. Поднял Иван Никифорыч ружье и бабахнул. Глухарь упал, а он подобрал его и говорит:

— Смотри-ка!.. Как я его... И не дрыгнул...

Подвесил он глухаря через плечо, идем дальше. А день был жаркий. Иван Никифорыч, как обычно, в своих большущих болотных сапогах. И забрались мы в самую середину болота, да такого страшного болота: кочка на кочке, а меж кочек какая-то желтоватая клейкая каша—месиво, и все болото завалено буреломником, ни пройти, ни пролезть. Сунешься вправо — стена буреломника, пойдешь налево — тоже навалено лесу костром, видимо-невидимо. Иван Никифорыч потом обливается. Глухарь ему плечо трет. Шагает он, перескакивает с кочки на кочку, да еще оступится, провалится, а жидель эта меж кочек такая противная, засасывает ноги, точно там сотня ртов жадно чмокает и хватает за сапоги.

— Где чорт боится идти, а охотник пройдет,— ворчит Иван Никифорыч.

На небе в это вермя ни облачка, солнце так и жарит. И ветру нет. Хоть немного бы обдул. В болоте тишина, будто вымерло все. Даже мух, комаров, и тех нет.

Часа три мы с боем пробирались через буреломник; наконец, все-таки выбрались. Мох глубокий, как перина. Устал мой Иван Никифорыч, отпыхивается, еле ноги тащит.

— Подожди,— говорит,— убей, больше не могу идти. Отдохнем... Глухарь проклятый, как гиря пудовая, плечо тянет.

— Что ж, отдохнем! А домой-то все-таки идти надо.

Это болото называется Горевским потому, видно, что

оно как-то странно раскинулось на отлогих холмах, вроде как на горах. А Иван Никифорыч понимает по-своему Горевское — значит, в нем много горя живет. Он даже тут же песенку сложил. Лежит на мху, в небо смотрит и поет:

До селения осталось еще километров десять, а Иван Никифорыч изнемог. Его, как пьяного, пошатывало. Он даже стал подумывать о том, стоит ли нести свою добычу. Попался навстречу нам мужичок. Посмотрел он на глухаря и рассмеялся:

— Ха! На кой чомор его тащишь домой-то, приятель? Ему, наверное, завтра в обед будет сто лет. Ты лучше лиственный пенек свари, вкусней будет.

Иван Никифорыч промолчал. Только видно было, что затаил какую-то-думу. А когда мы переходили через, реку, Иван Никифорыч вдруг остановился на мосту, снял с себя глухаря и решительно швырнул его в реку.

— На, занеси тебя в гробовище, старый чорт!

Глухарь шлепнулся и поплыл.

Но когда мы зашли в селение, Иван Никифорыч вздохнул и проговорил:

— А все-таки жаль глухаря-то. Сколько времени тащил его. Все труды пропали даро-м. Не скажу дома своей Маргарите, а то она меня изобьет.— И добавил: — все-таки, какой же я несчастный человек. Был глухарь, не стало глухаря.