Большая грудь, широкий зад: читать начало книги онлайн

— Жалость какая, и этот неживой, — с расстановкой произнесла тётушка Сунь.

У Люй всё поплыло перед глазами, и она стукнулась лбом о край кана. Опершись на него, она с трудом поднялась и, глянув на посеревшую, как пыль, невестку, с горестным стоном вышла из дома.

Во дворе висела пелена смерти. Её сын застыл на коленях, уткнувшись окровавленным обрубком шеи в землю, вокруг маленькими извилистыми ручейками растекалась кровь, а перед телом стояла его голова с застывшим выражением страха на лице. Муж лежал, уткнувшись зубами в плитки дорожки. Одна рука под животом, другая вытянута вперёд. Из зияющей на затылке раны — длинной и широкой — на дорожку выплеснулось что-то бело-красное. Пастор Мюррей, стоя на коленях и обхватив грудь руками, безостановочно бубнил что-то на непонятном языке. Два больших жеребца под сёдлами щипали стебли гаоляна, что подпирали запасы арахиса, а ослиха с мулёнком жались в углу двора. Мулёнок спрятал голову между ног матери, и лишь его голенький хвостик ходил змейкой туда-сюда. Один из японцев в форме цвета хаки вытирал платком меч, другой рубанул мечом по стеблям гаоляна, и вся тысяча цзиней[22] арахиса, заготовленного семьёй Шангуань ещё в прошлом году, чтобы выгодно продать этим летом, с шелестом рассыпалась по земле. Жеребцы склонили головы и стали с хрустом уминать орешки, весело помахивая роскошными хвостами.

И тут земля ушла из-под ног Шангуань Люй. Она хотела рвануться вперёд — спасать сына и мужа, но рухнула навзничь всем своим грузным телом, как обрушившаяся стена.

Обойдя тело Люй, тётушка Сунь уверенным шагом направилась к воротам. Японец с широко посаженными глазами и клочковатыми бровями — тот, что протирал меч, — отбросил платок и встал у неё на пути. Подняв сверкающий меч, он нацелил его ей в грудь и выкрикнул что-то непонятное, но явно оскорбительное. Тётушка спокойно смотрела на него, чуть ли не с издевательской улыбочкой на лице. Она отступила на шаг, но японец тут же шагнул вперёд. Она отступила ещё на пару шагов, но солдат не отставал. Сверкающее остриё меча так же было направлено ей в грудь. Уступи такому цунь,[23] так отхватит и целый чи,[24] и тётушка Сунь, подняв руку, отвела меч в сторону, а потом в воздух взлетела её маленькая ножка и до невозможности изящным движением ударила японца по руке. Меч упал на землю. Тётушка подалась всем телом вперёд и закатила солдату оплеуху. Тот взвыл и схватился за лицо. К ней бросился другой японец. Он взмахнул мечом, целясь тётушке в голову, но она легко увернулась, железной хваткой вцепилась ему в запястье и тряхнула так, что и он выронил меч. Получил он и затрещину. Удар казался несильным, но физиономия у него тут же распухла.

Даже не повернув в его сторону головы, тётушка Сунь зашагала прочь. Один из японцев схватился за карабин — грянул выстрел. Она словно вытянулась вверх и упала в воротах семьи Шангуань.

Около полудня во двор ввалилась целая толпа японских солдат. Кавалеристы нашли в сарае корзину, собрали в неё арахис и вынесли в проулок кормить своих измотанных лошадей. Двое солдат увели пастора Мюррея. В комнату Шангуань Лу вслед за командиром японцев вошёл военный врач в очках с золотой оправой на белой переносице. Нахмурившись, он открыл саквояж, надел резиновые перчатки и ножом, отливающим холодным блеском, перерезал младенцам пуповины. Потом поднял мальчика за ноги вниз головой и шлёпал его по спине до тех пор, пока тот не разразился хриплым рёвом, как больной кот. Положив его, взялся за девочку и хлопал её таким же образом, пока она тоже не ожила. Затем смазал обоим пупки йодом и перебинтовал белоснежной марлей. В завершение всего он сделал Шангуань Лу пару кровоостанавливающих уколов. Всё время, пока он помогал матери и новорождённым, его снимал и так и сяк японский военный корреспондент. Через месяц эти снимки были опубликованы в японских газетах как подтверждение дружественных отношений между Японией и Китаем.

КНИГА ВТОРАЯ

Глава 10

После кровоостанавливающих инъекций матушка наконец пришла в себя. Прежде всего ей бросился в глаза крохотный петушок, торчавший у меня между ног гусеницей шелкопряда, и её потухший взгляд засиял. Она схватила меня и покрыла поцелуями, будто исклевала всего. Я хрипло разревелся, разевая рот и ища сосок. Получив грудь, я принялся усиленно сосать, но молока не было, чувствовался лишь привкус крови. Тут я заревел в голос. Рядом заплакала восьмая сестрёнка. Взяв нас обоих на руки, матушка с трудом спустилась с кана. Пошатываясь, она доковыляла до чана с водой, наклонилась и стала пить, как ослица. Задержала оцепенелый взгляд на лежащих во дворе трупах, на ослице с мулёнком, которые, дрожа, стояли возле арахиса. Во двор вошли сёстры. На них было жалко смотреть. Они подбежали к матери и, немного похныкав, без сил повалились на землю.

Японцы убили моего отца и деда, но спасли жизнь нам троим.

Впервые после этой страшной беды из трубы нашего дома закурился дымок. Матушка залезла в бабкин сундук, достала припрятанные там яйца, финики, кусковой сахар и пролежавший под спудом неизвестно сколько лет горный женьшень. Вода в котле закипела, закувыркались опущенные туда яйца. Матушка позвала сестёр, усадила вокруг большой миски и выложила в неё всё из котла:

— Ешьте, дети.

Потом покормила меня. Молоко у неё было просто изумительное — с привкусом фиников, сахара и яиц. Я открыл глаза. Сёстры восторженно разглядывали меня. Я ответил им туманным взором. Высосав грудь подчистую, я снова прикрыл глаза. Восьмая сестрёнка еле слышно плакала. Взяв её на руки, матушка вздохнула:

— А вот тебя и не надо бы.

Утром следующего дня раздались удары гонга.

— Земляки, — послышался в проулке осиплый голос Сыма Тина, хозяина Фушэнтана, — выносите из дворов тела погибших, выносите…

Матушка стояла во дворе со мной и восьмой сестрёнкой на руках, и из её груди вырывались громкие всхлипывания. Слёз не было. Кто-то из окруживших матушку сестёр вроде плакал, но тоже без слёз.

Во двор вошёл Сыма Тин с гонгом в руках. Глядя на этого похожего на высушенную люффу[25] человека, трудно было сказать, сколько ему лет: изрезанное морщинами лицо, нос клубничиной, чёрные глаза, стреляющие по сторонам, как у ребёнка. Согбенная спина глубокого старика, вступившего в тот возраст, когда жизнь едва теплится, как свеча на ветру, а руки холёные, белые и пухлые, мясистые подушечки на ладонях. Словно пытаясь привлечь внимание матушки, он остановился всего в шаге от неё и изо всей силы ударил в гонг, который надтреснуто загудел. Матушка замерла на полувсхлипе, распрямила шею и с минуту даже перестала дышать.

— Какая жестокость! — деланно вздохнул Сыма Тин, оглядывая лежащие во дворе тела. Уголки рта, и губы, и щёки, и уши — всё выражало бесконечное горе и переполнявшее его негодование, однако нос и глаза всё равно выдавали злорадство и даже тайное ликование. Он подошёл к недвижному телу Шангуань Фулу, остановился на мгновение, потом направился к обезглавленному трупу Шангуань Шоуси. Склонился над отсечённой головой и уставился в потухшие глаза, будто пытаясь установить с ним эмоциональную связь. Из раскрытого рта у него непроизвольно капнула слюна. И если выражение на лице Шоуси было самым что ни на есть безмятежным, то тупая физиономия Сыма Тина выражала лишь жестокость.

— Не послушались меня. Почему не слушали, что я говорил, а? — бормотал он себе под нос, словно осуждая мёртвых. — Жена Шоуси, — начал он, подойдя к матушке, — я распоряжусь, чтобы их унесли: погода-то гляди какая. — Он задрал голову вверх. Матушка тоже взглянула на небо: свинцово-серое, тяжёлое, оно окрасилось на востоке кроваво-красной зарёй, которую уже начинали закрывать чёрные тучи. — Львы у наших ворот все мокрые, это дождь, скоро ливанёт. Если не убрать, замочит дождём, потом полежат на солнце, сама понимаешь… — гнусавил он.

Со мной и восьмой сестрёнкой на руках матушка опустилась перед ним на колени:

— Вдовой я осталась, почтенный, с детьми на руках, на тебя вся надёжа. Дети, поклонитесь дядюшке. — Сёстры встали перед Сыма Тином на колени, а он пару раз изо всей силы шарахнул по гонгу.

— Всё из-за этой сволочи Ша Юэляна, это он засаду устроил. Это ж всё равно что у тигра в заднице ковыряться! Вот японцы в отместку и пошли убивать простой народ. Вставайте, девочки, все вставайте, не надо плакать, не только в вашу семью пришла беда. Ну почему уездный начальник Чжан Вэйхань назначил деревенским головой меня? Сам сбежал, а деревенский голова остался. Всех его предков так и разэтак! — И тут же крикнул за ворота: — Эй, Гоу Сань, Яо Сы, что вы там копаетесь! Или большой паланкин за вами прислать и восемь носильщиков?

За согнувшимися в поклоне Гоу Санем и Яо Сы во двор вошли ещё несколько деревенских бездельников. Гоу Сань и Яо Сы, подручные Сыма Тина, были у него почётным караулом и свитой, силой и властью, с их помощью он и исполнял свои обязанности. Яо Сы держал под мышкой бухгалтерскую книгу в обложке из рисовой бумаги с потрёпанными краями, а за ухом у него торчал красивый карандаш в цветочек. Гоу Сань, поднатужившись, перевернул Фулу, и вздувшееся, почерневшее лицо покойника уставилось в затянутые багровыми тучами небеса.

— Шангуань Фулу, — протяжно пропел Гоу Сань. — Причина смерти — разбита голова. Глава семьи.

Яо Сы послюнил палец и стал листать свой гроссбух, пока не нашёл страницу с именем семьи Шангуань. Потом вытащил из-за уха карандаш, опустился на одно колено, пристроил книгу на другое, послюнявил кончик карандаша и вычеркнул имя Шангуань Фулу.

— Шангуань Шоуси… — проговорил Гоу Сань уже не так звучно. — Причина смерти — отделение головы от тела.

Матушка зарыдала.

— Отмечай, отмечай — понял, что тебе говорят, или нет? — командовал Сыма Тин. Но Яо Сы лишь нарисовал кружок[26] вокруг имени Шангуань Шоуси, а причину смерти указывать не стал. Тут Сыма Тин огрел его по голове колотушкой от гонга: — Мать твою за ногу, как ты смеешь и с мёртвыми халтурить! Пользуешься тем, что я неграмотный?

[22] Цзинь — мера веса, равная 0,5 кг.

[23] Цунь — мера длины, равная 3,3 см.

[24] Чи — мера длины, ок. 30 см.

[25] Люффа — травянистое растение, плоды которого используются для изготовления мочалок.

[26] Кружком китайцы зачёркивают иероглифы.