Собрание сочинений. Т. 21. Труд: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Затем заговорила Жозина:

— Я многое узнала от одного путешественника… В какой-то большой республике захватили власть коллективисты. Долгие годы они вели ожесточенную политическую борьбу, стремясь овладеть парламентом и правительством. Достичь своей цели легальным путем им не удалось; и когда они почувствовали, что сила на их стороне, когда они получили уверенность в том, что народ их поддержит, они произвели государственный переворот. На следующий же день они полностью провели в жизнь свою программу — путем издания законов и декретов. Началась массовая экспроприация, богатства частных лиц стали достоянием всей нации, орудия труда были возвращены труженикам. Уже не было больше ни собственности, ни капиталистов, ни хозяев; полновластно царило одно только государство — единственный собственник, капиталист и хозяин, устроитель и распределитель социальной жизни… Но, понятно, такие резкие, коренные и всеобъемлющие изменения не могли совершиться без грозных потрясений. Классы не так-то легко позволяют отнять у себя достояние даже тогда, когда оно краденое; всюду разразились яростные восстания. Многие собственники легли костьми, защищая свои владения. Другие уничтожили все, что имели: затопили шахты, разрушили железные дороги, заводы и фабрики; многие капиталисты сожгли свои ценные бумаги и выбросили свое золото в море. Некоторые дома пришлось осаждать, целые города — брать приступом. Несколько лет свирепствовала ужаснейшая из всех войн — гражданская война; мостовые покраснели от крови, по рекам плыли трупы… А потом, когда полновластное государство попыталось установить новый социально-экономический строй, оно натолкнулось на различные трудности. Единицей стоимости стал рабочий час; на этой основе были введены боны, производились обмены. Сначала создали статистическую комиссию, которая наблюдала за производством и распределяла продукты и товары сообразно количеству труда, выполняемого каждым. Затем ощутили необходимость в других контрольных органах; постепенно возникла сложная система, препятствовавшая нормальной работе вновь созданного социального механизма: получилось что-то похожее на возвращение к подробно регламентированному порядку казармы; никогда еще люди не были стеснены столь жесткими и тесными рамками… И все-таки эволюция совершалась, все-таки то был шаг вперед к справедливости: труд вновь стал почетным, богатство с каждым днем распределялось все правильнее. А дальше все это неизбежно должно было привести к исчезновению наемного труда и капитала, к упразднению торговли и денег. И я слышала, что теперь в этом коллективистском государстве, потрясенном столькими катастрофами, обагренном реками крови, водворяется наконец мир, водворяется та братская солидарность, которую приносит с собой окончательная победа свободы и труда.

Жозина умолкла и вновь погрузилась в созерцание необъятного горизонта.

Люк тихо сказал:

— Да, это один из кровавых путей, один из тех путей, от которых я отказался. Но теперь я принимаю его! Ведь и он вел к тому же единству, к той же гармонии.

Тогда, глядя широко раскрытыми глазами в ту сторону, где за гигантскими отрогами Блезских гор простирался широкий неведомый мир, заговорила Сэрэтта:

— Я тоже узнала многое: люди, бывшие свидетелями ужасных событий, рассказали мне о них… Это произошло в обширной соседней империи; анархисты, действуя бомбами и картечью, взорвали здание старого социального строя. Народ так много выстрадал, что присоединился к восставшим, довершая освободительное дело разрушения, без остатка сметая с лица земли старый, прогнивший мир. Долгое время города пылали, как факелы, во мраке слышались вопли прежних палачей: их резали, они не хотели умирать. То был кровавый потоп, давно уже возвещенный апостолами анархии и, по их мнению, неизбежный и плодотворный… Затем наступила новая эра. Здесь вместо лозунга «Каждому по его труду!» господствовал лозунг «Каждому по его потребностям!». Человек имеет право на жизнь, на жилище, на одежду, на хлеб насущный. Поэтому поначалу сложили все богатства вместе и стали делить их между всеми гражданами; устанавливать ограничения начали только тогда, когда выяснилось, что иначе общественного достояния на всех не хватит. Зато, когда все человечество примется за работу, когда оно станет использовать планомерно и с помощью завоеваний науки все силы природы, оно будет располагать бесчисленным количеством благ, огромным богатством, которого окажется достаточно, чтобы удовлетворить все потребности многочисленных народов. Когда исчезнет прежнее общество, построенное на воровстве и паразитизме, исчезнут деньги — источник всех преступлений, исчезнут свирепые законы — орудия запрета и угнетения, источник бесчеловечности и несправедливости, то свободная коммуна принесет всем мир и счастье; при этом счастье каждого человека будет неотделимо от всеобщего счастья. Не будет больше никаких властей, ни правительства, ни законов. Анархисты решили действовать огнем и мечом, пошли на кровавую необходимость истребления лишь в силу уверенности, что есть только один способ уничтожить до конца отжившие устои монархии и религии и навеки раздавить всякую власть: безжалостно прижечь вековую рану. Чтобы не попасть в прежнее рабство, надо было порвать все связи с прошлым, отмеченным заблуждениями и деспотизмом. Всякая политика, считали анархисты, губительна и тлетворна, ибо она неизбежно сводится к компромиссам и торгу, жертвами которых всегда оказываются обездоленные… И на развалинах разрушенного, сметенного старого мира они попытались осуществить свою горделивую и чистую веру. То была широкая, возвышенная концепция: справедливое и безмятежно мирное человечество, свободный человек в свободном обществе, человек, освобожденный от всяких уз, безгранично наслаждающийся всеми своими чувствами и способностями, полностью использующий свое право на жизнь и на счастье благодаря тому, что он владеет вместе с другими всеми благами земли. Постепенно анархическое движение влилось в общий поток эволюции к обществу, основанному на принципах равенства: ведь движение это, по существу, было лишь отрицанием политической борьбы и отличалось от других социалистических сект лишь своей решимостью все уничтожить, чтобы затем заново все воссоздать. Анархисты принимали принцип ассоциации, принцип свободных групп, живущих обменом, находящихся в вечном движении, вечно распадающихся и вновь возникающих, подобно крови, обращающейся в теле. И обширная империя, где среди резни и пожаров восторжествовали анархисты, примкнула к другим освобожденным народам, вступила в мировую федерацию.

Сэрэтта умолкла и вновь погрузилась в грезы, облокотившись о спинку кресла. Люк сказал медленно, уже с трудом:

— Да, в конце концов у границ земли обетованной анархисты вслед за коллективистами неизбежно должны были присоединиться к последователям Фурье. Хотя пути были различны, цель оставалась общей. — Подумав, он добавил. — Сколько слез, сколько крови, сколько ужасных войн потребовалось для того, чтобы завоевать братский мир, к которому одинаково стремились все! Сколько веков люди братоубийственно истребляли друг друга, а ведь дело шло лишь о том, чтобы узнать, где лежит кратчайший путь ко всеобщему счастью — направо или налево!

Сюзанна сидела до тех пор молча, устремив вдаль задумчивый взгляд; теперь, охваченная трепетным состраданием, заговорила и она:

— О, последняя война, последние битвы! Они были так ужасны, что после них люди навеки сломали свои сабли и пушки!.. То произошло в начале тех крупных социальных потрясений, которые обновили мир; я узнала об этих страшных вещах от людей, которые участвовали в последней схватке между государствами и чуть было не утратили рассудок. В годы исступленной борьбы народов, в годы мучительного рождения нового общества одна половина Европы набросилась на другую; этому примеру последовали остальные материки, эскадры сражались во всех океанах за господство над водами и землями. Ни одно государство не могло остаться в стороне: его вовлекали в войну другие. И вот сошлись две огромные армии, горевшие старинной враждой, полные решимости биться насмерть, словно среди пустынных, бесплодных полей из двух человек один был лишний… Две эти гигантские армии братьев-врагов встретились в центре Европы, на широких равнинах, где миллионы людей могли на просторе истреблять друг друга. Фронт растянулся на сотни километров; нескончаемым потоком текли все новые и новые подкрепления; битва длилась целый месяц. Каждый день находилась новая человеческая плоть — мишень для пуль и ядер. Уже не успевали убирать трупы, тела нагромождались стеною, а из-за нее неиссякаемой волной двигались на смерть новые полки. Ночь не прекращала побоища, люди убивали друг друга даже во мраке. По утрам солнце освещало все более широкие лужи крови, целое кровавое поле, где ужасающая жатва нагромождала все выше и выше скирды трупов… Всюду словно разила молния, целые корпуса исчезали в одном громовом раскате. Бойцам даже не нужно было сходиться друг с другом, видеть друг друга: пушки стреляли из-за горизонта, выбрасывая снаряды, которые, взрываясь, уничтожали все вокруг на площади в несколько гектаров, удушали, отравляли. Воздушные шары метали с неба бомбы, сжигали на своем пути города. Наука изобрела новые взрывчатые вещества, изобрела новые снаряды, сеявшие смерть на огромном пространстве, снаряды, способные разом уничтожить целый народ, словно под действием землетрясения… Как чудовищна была резня, свирепствовавшая в последний вечер этой гигантской битвы! Никогда еще не поднимался над землей дым от столь необъятного жертвоприношения! Более миллиона человек полегло там — среди обширных полей, вдоль рек, на лугах. Можно было целыми часами идти — и взор все так же встречал бесчисленные трупы; их широко раскрытые глаза, их разинутые, почерневшие рты словно вопияли о человеческом безумии… И когда люди очнулись от этого страшного опьянения, ужас оледенил их сердца, и все поняли, что война отныне невозможна, что всемогущая наука должна творить жизнь, а не сеять смерть, что эта битва была последней.

Сюзанна, трепеща, умолкла; глаза ее сияли светом, будто озаренные предчувствием грядущего мира. И Люк сказал голосом слабым, как дыхание:

— Да, война умерла: теперь — заключительный этап, поцелуй, которым обмениваются люди-братья, дойдя до конца своего долгого, тяжкого, мучительного пути… Мой день окончен, я могу уснуть.

Он умолк: последние мгновения его жизни были величавы и безмятежны. Жозина, Сэрэтта и Сюзанна не двигались, погруженные в ожидание — ясное, нежное, любовное; спокойная, веселая комната была полна цветов и солнца. Внизу, под окном, по-прежнему радостно играли и резвились дети; слышались крики малышей, смех старших — то было ликование человечества, идущего вперед, ко все более полному счастью. А над городом расстилалось беспредельное голубое небо, на горизонте сверкало ласковое солнце — податель жизни, отец, чью творческую силу удалось удержать и приручить благодаря гению Жордана. В пылании его лучей простирались сверкающие крыши торжествующего Боклера, этого улья, где кипела работа, где в результате возрождения труда и справедливого распределения земных благ жили одни лишь счастливцы. А там, за плодородными полями Руманьи, по ту сторону Блезских гор, уже возникала всечеловеческая федерация, там простиралось царство единого братского народа, единого человечества, достигшего наконец своей цели: истины, справедливости и мира.

И Люк охватил последним взглядом Город, горизонт, всю землю: там, вдали, ширилось и завершалось начатое им дело. Задача была выполнена, Город основан. И Люк испустил дух, вступил в поток мировой любви, вечной жизни.

КОММЕНТАРИИ

«Труд», вторая книга серии «Четвероевангелие», по замыслу Золя, должен был стать романом-утопией, основанным на учении социалиста-утописта Шарля Фурье. Золя писал Полю Брюлару 15 октября 1899 года: «Разве после сорока лет анализа я не имею права обратиться к синтезу? Гипотеза, утопия — это одно из неотъемлемых прав поэта». Общий замысел «Труда», изложенный в «Наброске» ко всей серии «Четвероевангелие» в 1897 году, не претерпел затем существенных изменений.

Создание фурьеристской утопии потребовало от писателя большой подготовительной работы. В июле 1898 года Золя вынужден был тайно покинуть Францию и временно поселиться в Англии, так как ему угрожало тюремное заключение и большой денежный штраф за выступление в защиту Дрейфуса. В период своего изгнания он углубленно изучает работы Фурье, взглядам которого посвятил немало страниц в романе «Париж» (1898).

Жан Жорес, посетивший Золя в Англии в 1898 году, рассказывает, что писатель, всецело поглощенный идеями Фурье, говорил ему: «Что касается меня, то я читаю, ищу не для того, чтобы придумать новую социальную систему после стольких, уже придуманных, но чтобы выбрать из книг специалистов то, что наиболее совпадает с моим пониманием жизни, с моим стремлением к активной деятельности, здоровью, изобилию и радости… Один из моих друзей одолжил мне Фурье, и я сейчас читаю его с увлечением.

Я не знаю еще, что получится из моих изысканий, но я хочу прославить труд и тем самым заставить людей, которые его угнетают и оскверняют нищетой, наконец уважать его (газета „Петит Репюблик“ — „La Petite République“, 23 апреля 1901 г.).

Помимо Фурье, Золя внимательно знакомится с работами В. Консидерана „Теория права собственности и права труда“, И. Реньо „Солидарность“, Ж. Годена „Разрешение социальных проблем“. Что касается Годена, то Золя хорошо знал о его попытке осуществить на практике идеи Фурье. Еще в 1896 году Золя беседовал с фурьеристом Нуаро, который заинтересовал писателя рассказом о деятельности фабриканта Годена в городе Гизе, о его фамилистере — производственно-потребительском кооперативе[3]. Золя тогда же побывал в Гизе, где еще существовал фамилистер Годена, и, по своему обыкновению, сделал обстоятельные записи.

Писатель во время своего вынужденного пребывания в Англии читает и перечитывает также книги Сен-Симона, Прудона, Кабе, Леру, знакомится с трудами анархистов: Кропоткина „Завоевание хлеба“, „Анархия, ее философия, ее идеал“, Грава „Анархия и общество будущего“, с утопией Беллами „Через сто лет после 2000 года“.

Непосредственная работа над романом „Труд“ началась после возвращения Золя на родину в июне 1899 года. Золя набрасывает несколько вариантов плана будущего романа. Вначале он думает сосредоточить действие на стекольном заводе, который привлекает его возможностью нарисовать картины работы стеклодувов, дать яркие натюрморты, описания причудливого по формам и краскам стекла. Но затем писатель отказывается от этой чисто эстетической задачи, считая, что для постановки важнейших социальных проблем необходимо взять производство, объединяющее большие массы индустриального пролетариата. „Если я остановлюсь на стекольном заводе, — намечал Золя, — то это сузит мой замысел. Необходимы в романе доменные печи, большой индустриальный завод, лучше всего металлургический“.

С присущей ему обстоятельностью писатель принимается за изучение сталелитейного дела и машиностроения. Он штудирует специальную техническую литературу, делает записи по технологии металлургического цикла, подолгу простаивает перед новыми машинами и заводскими макетами на выставке 1900 года в Париже.

Золя тщательно изучает историю и экономику сталелитейных заводов Юньё около Фирмини-на-Луаре, историю трех поколений их владельцев, которые служат ему прототипами для Кюриньонов, хозяев „Бездны“. По приглашению Менар-Дориана, одного из владельцев заводов, Золя посещает Юньё и проводит долгие часы в цехах. Он привозит из Юньё многочисленные записи, чертежи домен, планы цехов, зарисовки индустриальных пейзажей, которые потом широко использует в романе.

Много времени занимает работа над „Наброском“, на страницах которого Золя принимает или отвергает тот или иной ход сюжета, намечает перечень основных персонажей, определяет их взаимоотношения. „В первой части, — писал он, — показать городок таким, каков он есть, со всей его нищетой и позором, показать, что представляют собой капитал и труд. Во второй части — борьба, городок меняется, каким образом происходит эта перемена. В третьей части — что стало с городком, превращение его в Город и закончить мечтой о Городе, который создаст соседние города и постепенно покорит весь мир“.

Вся эта разнообразная и кропотливая подготовительная работа заняла около года.

Пятнадцатого марта 1900 года Золя написал первую страницу нового романа и закончил его 6 февраля 1901 года. Законченные главы романа печатались в газете „Орор“ (L’Aurore). Роману было предпослано следующее редакционное предисловие, в составлении которого, очевидно, принимал участие и сам Золя:

„Труд“, новый роман Эмиля Золя, является вторым эпизодом цикла „Четвероевангелие“, куда войдут „Плодовитость“, „Труд“, „Истина“ и „Справедливость“. В „Плодовитости“ он основал семью. В „Труде“ он основывает Город. Это потрясающая картина преобразования труда, воплощение идеи, медленно зреющей в нашем старом, агонизирующем обществе. После изучения современного труда, изнурительного, презираемого, обесчещенного, писатель теперь показывает труд во славе, труд, ставший единственным источником здоровья, радости и богатства. Он заканчивает свою книгу видением будущего, где общение людей и народов будет происходить на основе труда, ставшего законом жизни, создателем и правителем мира».

В 1901 году в издательстве Фаскеля роман «Труд» вышел отдельной книгой.

[3] Ж. Годен преобразовал свою меховую фабрику в фамилистер. Рабочие фабрики участвовали в прибылях; Годен построил жилой городок, ясли, школу, больницу. Умер Годен в 1883 году. Он был автором ряда книг, излагавших идеи фурьеризма. «Чем было правительство, чем оно должно являться и истинный социализм в действии», «Национальная взаимопомощь против бедности», «Республика труда» и др.