POP3: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

[ПОСЛЕСЛОВИЕ]

МОДЕЛЬ ДЛЯ СБОРКИ

Никто не возится с письмами, никому не нужно и ничего не хочется — только вчера выстрелил себе в сердце и, очнувшись уже наблюдательным и любопытным соглядатаем, решил перебрать пыльные конверты в коробке из-под сандалий, лёгких и прочных, как сами послания. Без удивления обнаруживаешь, что не имеешь никакого отношения к происходящему. А всё же пленяешься каждой новой цидулькой. Начинался этот рассказ у Набокова так: С этой дамой, с этой Матильдой, я познакомился в мою первую берлинскую осень.

Точёная (отточенная) цифирь дат, ещё в европейской нотации, от тридцать первого августа до последнего сентября девяносто девятого. Да, дат нет (дада, сразу в вечность). Пространство переписки ограничено временными рамками академического года с благословенными каникулами. Всегда приходится пользоваться бумажным подсказочником для августа — восьмой месяц, последний день, дети в школу собирались, мылись, брились, похмелялись.

Всё как в школе. От тридцать первого августа, когда гладится крахмальный белый фартук и вечером собирается ранец с книгами, до конца следующего сентября, год учёбы с летними каникулами, год воспитания чувств. Как придя в школу несмелая ученица влюбляется в нового учителя географии, как ведёт конспект и пишет записки. Как серьёзно и тонко перенимает наставления, как сам учитель становится учеником, как паритетно пикируют на уроке их разлинованные самолётики под удивлённые взгляды класса, как просят передать через ряд парт треугольник записки. Как приподнимается над доской карта России и под ней оказывается карта Америки, как кратчайшее расстояние между двумя бусинками городов есть рукопожатие. Как шушукаются одноклассники, уча новые имена и страны, как галопом проносятся Европы и Северные Штаты. Как перепалка плавится жарким косогором и стопка писем становится цельным слитком, «единым дискурсивным полем», как, замерев, сидит класс, давно потеряв нить рассказа, — нам этого ни по чём не выучить. Как в Школе.

Аркадий Трофимович Драгомощенко родился.[1] И жив. Ровно то же произошло с Маргаритой Меклиной.[2] Оба стали авторами текстов, невзирая на гендерные невзгоды. Если случайный любопытствующий не удовольствовался такой подобной лапидарностью и лениво листает это предуведомление в поисках дотошных объяснений — то на, возьми их поскорей:

Это —

Переписка двух людей

Переписка двух людей разного пола

Переписка двух людей разного возраста

Переписка двух людей разных стран проживания

Одеталим.

Это —

Переписка двух реально существующих людей

Переписка двух литературных персонажей

Переписка двух очень литературных персонажей, которые снимают свои профессиональные маски

И не могут их снять

The medium is the message, утверждал Marshall McLuhan. Сообщение — это его носитель. Непонимание этой максимы началось с Умберто Эко. Если же убрать все задоринки, то объяснение таково: человек мыслит невербально, и язык несёт наше послание. Мы изменяем содержание, прилаживая его под слова, versus, под носитель, который изначально вторичнее мысли. Информация постоянно инкапсулируется, вкладывание внутрь следующего носителя, словно в матрёшку матрёшка. Электричество — это чистый носитель, безо всякого сообщения. Передав ток с определённой частотой, мы получим сообщение. Поместив в файл, оно будет позднее напечатано на бумаге в виде слов. Которыми мы пытаемся выразить мысль. Которая невыразима.

С изобретением книгопечатания все наши слова живут в пространстве страницы. Страница листается и делится на абзацы, сшивается в книги и загибается уголком. С изобретением Интернета, где текст представлен единым блоком, мы меняем наш стиль, подравнивая длину выраженной мысли под размер экрана. Гипертекст даёт новую модель ссылочного аппарата, где ссылка стала уже не референтом, но активно влияющим на содержание элементом. Носитель информации меняет её структуру. Содержание вкладывается в среду передачи. Иголка в яйце и яйцо в утке и утка в воздухе. Адресат — стреляющий охотник. Адресат — читатель, он открывает книгу, открывает полученный файл, потрошит содержимое, впитывает, что может.

До Платона носителем информации были изустные поэтизированные предания, установления обыденной жизни, воспринимавшиеся и использовавшиеся вполне функционально. Поэтизированными, впрочем, эти руководства мы называем с позднейших позиций, когда носитель сообщения (стихи) стали историей, и так стали искусством. Когда Платон стал разрабатывать энциклопедию, подразделив отрасли знания идеями, и стихи перестали нести утилитарную функцию, они стали искусством — тем, что мы теперь называем поэзией. Природа стала объектом описания искусства, только став историей. Когда город стал явью — природа стала буколикой, прекратив быть каждодневным окружением.

Перед нами письма, набранные на компьютере и посланные электронно. Теперь они напечатаны на бумаге. Среда их обитания (и восприятия) многожды сменилась. И этот обратный для писем процесс представления требует отдельного осмысления и анализа. Эти письма не писали чернилами (не печатали на машинке, что, впрочем, тоже было революцией media) и не отсылали в конвертах. Письма, вещь столь интимная, что оно дала название двум специальным видам нарушения норм — 1.перлюстрации и 2.подлогу, оказываются перед глазами читателя, искушая его к первому нарушению. Узаконено нарушая, и читая письма с одобрения обоих авторов, он начинает автоматически подозревать их во втором.

Аркадий Трофимович размышляет: «Распределение текста на QWERTY (или по-русски сказали б „ФЫВАПР“) переходит пунктирно на пурпурно-хлопковый лист, соответствуя „по птичьи распластанным отпечаткам ладоней“. Фиолетовые руки на эмалевой стене полусонно чертят звуки в звучнозвонкой тишине Брюсова соседствует с фонемой Маяковского закваса ФЫВАПР. Стандартными обозначениями русских раскладок являются ЙЦУКЕН и ЯШЕРТЫ. Драгомощенко, давая собственное обозначение, и выбирая колонку букв, одинаковых для любой раскладки, скрывает тот факт, что у него клавиатура именно ЯШЕРТЫ, то есть — фонетическая раскладка, ориентированная на человека, работающего в основном с латиницей, сейчас достаточно редкая. Насколько иная раскладка клавиатуры влияет на инакость текста — задача для мат. лингвистов, мы же отметим совпадение „фонетичности“, звукописьма текстов со средством их ввода».

Двадцать первый век возродил эпистолярий как массовый жанр, уничтожив его литературность. Переписываются все — и в лёгкости посыла, в нетрудности отправки доставки вскрывается настоятельная потребность переписываться, строчить, отправлять пакет за пакетом. Когда-то провинциальные и не только (но провинциальные особо рьяно) девицы вели альбомы, в которых заезжие офицеры писали стихи и эпиграммы. Одоевцева рассказывает, как Тэффи вспоминала виденный ей якобы стих в таком альбоме: вижу-вижу девку рыжу, да и ту я ненавижу. Улан черкнул, что смог. Нас же скорее интересует в этом примере снижение качества текста послания при его популяризации, его выхолащивание в массовости — по времени это серебряный век русской поэзии.

В каждодневной переписке вырабатывается особая телеграфная манера письма — деловая лаконичность с цветущим пустозвонством. Два этих полюса весьма органично перемешиваются в густую смесь, которой повсеместно заполнена сколько-нибудь интеллектуальная эпистолярность. Используются сокращения, упрощённая модель пунктуации, неканоническое написание слов («сейчас» становится «щас», «купаться» — «купаца»). И это не вульгаризиция материала, а прилаживания скорости мысли к скорости набора и к скорости доставка — всё должно быть мгновенным. Оттого дат и нет. Live fast, die young and have a nice corp.

Переписка Аркадия и Магарита — это роман избытка. Идеальный эпистолярный роман, когда отправка более не связана с почтовой станцией (У Ричардсона Кларисса пишет писем по пять в день разным лицам, а Лавелас отвечает ей с такой скоростью, что у адресатки создается впечатление — «этот человек просто живет у места пересылки»). Теперь письма доставляются адресату мгновенно, без проволочек и смены почтовых лошадей. Пауз нет, раздумий над ответом нет, письма стала короче, чётче и близятся к традиции устной речи.

Однако Аркадий Трофимович с Маргаритой выступают людьми неискушёнными в ежедневном волейболе записочек и пишут сочные, полноценные послания без оглядки на лёгкость клавиатурного copy-paste, без той аберрации стиля при использовании компьютера, о которой писал Умберто Эко давным-давно — и опять был не прав.

Два автора забредают в Интернет, и, очарованные лёгкостью пронзания границ и сред и беспрепятственностью посланий, заполняют поля То: и From: чтобы самим навсегда остаться носителями своего сообщения. Идеально прозрачная среда пропускает без искажений и стиль, и сообщение. Электронная почта оказывается чистым медиатором, надёжным посредником — ровно ту же историю повторили бы запылённые вестовые и залитая сургучом бумага. Перед нами не выдуманная история (усомнимся позже), не тщательные намёки «романа в девяти письмах» и не Кларисса Гарлов (как её правописал Пушкин) с гуттаперчевой добродетелью, а живая переписка, лишь благодаря электронным бомбардирам достигшая скорости перепалки и чудом не вобравшая черт спешки.

Прорезая среду, сообщения авторов остаются неизмененными, и мы прочли бы их на бумаге или в конверте точно такими же целостными и полными жизни. Впрочем, живость этих посланий — живость идеальная, несбыточная. Все демонстрируемые приёмы, сама методология письма осталась словно бы функциональной, несущей нагрузку по обмену информацией, тогда как переписка давно современная приобрела совсем другие черты: по почте приходит реклама (нужная и ненужная), анонсы предстоящего селекторного совещания и ссылки на смешные картинки. Утилитарное сегодняшнее сообщение состоит из коротких и ёмких максим (чаще одной), вроде подсмотренного[3] письма: honey, <<т hungry. Всё, вот новая романтика и новая ёмкость — которая, тем не менее, пока несёт прагматическую функцию и ещё не стала ни искусством, ни историей.

«POP3» выступает полновесным антонимом роману индийского журналиста Jerry Pinto названному Inbox/Outbox, где на сайте попросту были видны содержания обеих папок, и куда даже можно было послать письмо — воистину интерактивный роман, впрочем, и в нём была интрига — уехавшая в США на учёбу девушка героя, где она хочет стать журналистом, и герой, уже являющийся журналистом и мечтающий стать романистом. Где всё было сиюминутно (интерактивно) и теперь уже не отыскать и следов этого эпистолярия на бесконечных просторах Интернета.

Где начало того конца, которым оканчивается начало?

Переписка в романе походит время, которое делится на два: время Большое и время Малое. Рита Меклина говорит о Большом, геологическом, вселенском времени, Аркадий Драгомощенко — о малом, персональном времени каждого.

[1] Родился 3 февраля 1946 года в Потсдаме, с 1969 года живет в Петербурге. Путешествует. Премия Андрея Белого 1978 год. Премия журнала PMC «Electronic Text Award» 1995 год. Книги «Небо соответствий», Советский писатель 1990, «Description», Sun and Moon press, 1990; «Xenia» Sun and Moon press 1993, «Ксении» Борей-Арт и Митин журнал 1994, «Фосфор» Северо-Запад 1994, «Phosphor» Sun and Moon press (готовится), «Под подозрением» Борей-Арт, 1994, «Китайское солнце» Борей-Арт и Митин журнал, 1997. Работы публиковались также в ряде антологий и периодических изданий разных стран.

[2] Пребывала всегда. С 1994 года живёт в Сан-Франциско. Закончила Сан-францисский университет, где увлеклась антропологией, особенно Папуа Новой Гвинеи, училась в Педагогическом Университете имени Герцена в С-Петербурге на филфаке, а также в музыкально-педагогическом училище, а также в Еврейском университете, где избранной специальностью было «иврит и семитские языки». По национальности космополит (из-за намешанных кровей во мне). По политической направленности — демократ. Американская гражданка. Российская гражданка в одном лице. Член сетевого литературного конкурса «Улов». Публикации в «Юности», «Комментариях», «Митином журнале», «Новой русской книге», «Вавилоне», «Новом русском слове» в Нью-Йорке и многих других. Пишет на двух языках (не всегда). Изучала языки программирования (неглубоко и недолго). Компьютер впервые приобрела в 1996 году. В зубах осталось залечить две дырки.

[3] Перлюстраторство, согладатайство неотделимы от темы запечатанного послания.