У любви четыре руки: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Спасибо», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!

Авторы о себе и не только

В фартуке дворника

Маргарита Меклина.

Левое и правое полушария у меня развиты одинаково; алгебра с информатикой мне нравятся не меньше, чем изобразительное искусство и музыка, и поэтому каждый раз, когда я в кого-то влюблялась в России, я тут же старалась найти научное описание и объяснение своих чувств. Под рукой всегда была мамина «Медицинская энциклопедия» с вопиюще красноречивыми иллюстрациями, но там «гомосексуализм» соседствовал с неаппетитными «педерастией» и «мужеложеством», и практически ничего не было сказано о женском поле. Статьи же про гетеросекс вызывали отторжение фразами типа «мужчина возбуждается, видя обнаженную любимую женщину». У меня все было не так и никого возбуждать не хотелось; более того, это слово казалось мне грубоватым. Мне было тогда десять, двенадцать, четырнадцать лет.

Мою первую любовь звали Маргарита Васильевна; она работала воспитательницей в детском саду, и, когда все дети уже засыпали, она начинала шушукаться со своей сменщицей, указывая на меня: «посмотри, какие у нее офигенно длинные ресницы, ты посмотри!» И после тихого часа я просыпалась и, пока все остальные играли друг с другом, подбегала к Маргарите Васильевне и садилась рядом с ней на ковре. Не помню, о чем мы говорили, но уверена, что наши речи были полны смысла, а чувства взаимны. Мою следующую любовь звали Татьяна Алексеевна, и она была классной руководительницей параллельного класса, так что, видясь с ней только на переменах, когда первоклассники ходили, взявшись за руки, по вечному кругу, я чувствовала, что изменяю Пал Палычу, нашему классному, к которому все мечтали попасть, так как он был мужчиной, а детям, как считали родители, нужна железная мужская рука. Затем мне исполнилось шестнадцать и появилась Кристина Денисовна, но, поскольку я так и не нашла нигде описаний своих чувств — ни в психологической литературе, ни в медицинской — я к тому моменту решила, что в прошлой жизни была красивым, страстным мужчиной.

Уже тогда я стала задумываться о переезде в Америку, где даже на зарплату дворника можно было прилично прожить. Так как я полагала себя красивым страстным мужчиной, я видела себя уходящим каждое утро на службу в деловом строгом костюме или хотя бы в фартуке дворника, и возвращающимся к ожидающей меня терпеливо жене. Поскольку мои родственники перебрались в Сан-Франциско, я тоже приехала в этот город, не подозревая, что очутилась в гейской столице. Поэтому, когда мой дядя предупредил, что на улицах «нужно быть осторожными по причине присутствия сумасшедших и геев», я сразу воодушевилась. Я узнала, что теперь смогу найти описание своих чувств в сан-францисских гейских газетах, в библиотечной коллекции, собранной специально для квиров филантропом Хормелем, а также в разнообразных лекциях в местном колледже: «Гейское кино», «Гейская культура и общество», «Сексуальные отношения между партнерами одного пола предпенсионного возраста» и многих других.

Едва затронув в своем творчестве тему гендера, я поняла, что литературный текст может служить волшебной защитой: ведь даже описывая в малейших подробностях свою личную жизнь, всегда можно сказать родственникам-гомофобам и слишком любопытным читателям, что «это же литература, все выдумано, все взято из головы». У литературы есть еще один плюс: в отличие от жизни, где надо вписываться в «гетеросексуальную матрицу» и быть либо замужней матроной, либо бучем в обуви типа «сабо» и обязательно с собачьим поводком в мускулистой руке, либо чопорной фем, в литературе можно воплощаться и в ту, и в другую, и даже в того или в «то». Начав с романа про союз двух мужчин, живущих в Питере на Парке Победы, я продолжила свое литературное «я» рассказами про замужнюю женщину, вожделеющую других женщин в ортодоксальной синагоге, разделенной на мужские и женские половины; про однополую пару, у которой чудесным образом рождаются друг от друга прекрасные дети, или про незатухающую любовь молодой девушки к знаменитому пожилому артдилеру, который умер четыре года назад.

Сходную всеядность я неожиданно для себя обнаружила в тонкой блондинке, у которой на юзерпике на руках был крокодил, а на лице — загадочная улыбка Джоконды. Лида Юсупова пришла в мой Живой Журнал с заявлением, что ей нравится моя проза; ее произведений я тогда не читала, но уже, через ее посты в сетевом дневнике, ощущала похожесть, которая затем переросла в сестринство, поддержку, деятельный, порой додекафонный дуэт. Лида с негодованием относилась к малейшему проявлению несправедливости — будь то несправедливость по отношению к бездомным, к меньшинствам, к животным. Ее сексуальная ориентация оставалась скрытой под платьем, за дрожащим экраном компьютера — в то же время, оставаясь неуловимой, расплывчатой и неясной, как романтичная фотография, она точно знала, какие у квиров должны быть права; что нужно делать и чего добиваться, чтобы в обществе наконец можно было, не скрывая своей ориентации, спокойно и свободно вздохнуть. Освободившись сама от предубеждений, Лида своими текстами — про испытывающих отцовские чувства транссексуалов, про ярких, как драгоценность, драгквинов, просто про обольстительных женщин — освобождала меня. Так сложился союз.

Между отчаянием и оргазмом

Лида Юсупова.

Я с детства хотела быть писательницей. Скорее всего, из-за боязни исчезнуть без следа.

Но мои тексты живут отдельно от меня; в них — я, но они — не я, и я отдам всё, и тексты, и свою жизнь за любимых людей, и, прежде всего, за моих приемных детей, с которыми мы однажды, весной 1992 года, нашли друг друга в детдоме под Петербургом (подарок моей судьбе от судьбы одного великого поэта: в детдом я пришла по его делам) — Рината и Диму. Да, я бы все отдала, но никто не взял, и Димы уже нет — он покончил жизнь самоубийством 5 августа этого года. Рассуждать здесь о себе, о своих «творческих путях» после этой трагедии я не могу. Поэтому рву на мелкие кусочки написанную до Диминой смерти «Творческую биографию», и кидаю сюда лишь некоторые из них.

Прошло несколько месяцев. Книга готовится к печати, и у меня еще есть возможность вернуться сюда, в это послесловие-автобиографию, войти в то свое состояние — в те слова, которые я писала здесь, находясь в глубочайшем потрясении от трагедии, самой страшной трагедии в моей жизни. Когда я писала это, Димочка (словно) еще стоял рядом со мной — сейчас же я ощущаю пустоту, и эта пустота — заживляющая. И мне хочется сказать всем читающим нашу книгу: главное — это пережить боль; время вынесет вас из отчаяния, и жизнь снова будет вся ваша — с ее легкостью, светом и наслаждениями. Между отчаянием и оргазмом — давайте будем жить под лозунгом: «Никогда не сдаваться!» и выживем, вопреки всему.

1987… Я решила, что никогда не смогу больше писать по-старому, а буду писать так, как будто только что родилась, или как будто мир только что родился. Свобода — чистота, пустота, огромный вдох, обновление, счастье, эйфория. Я буду принимать слова — напрямую — такими, какие они есть, и они сами раскроют свои значения, я открою себя вам такой, какая я есть. Меня удивляет эта простота свободы. Освобождаться от пут и путаницы чужого, и хотеть только правды от слов, сюжетов, себя, мира.

30 декабря 1995 года, всего за несколько дней до моего отъезда в Иерусалим, из печати вышла первая моя книга — сборник стихотворений «Ирасалимль». Я успела отдать несколько экземпляров в магазин «Борей» на Литейном — никаких презентаций, никаких рассылок никуда… Уехала… Через 7 лет эта книжка оказалась в руках Дмитрия Кузьмина — так началась моя творческая биография. Я ему очень благодарна. Дмитрий Кузьмин опубликовал мои стихи в нескольких антологиях, и внезапно я стала видимой, меня стали печатать… Это совпало с одним странным событием — я переехала жить в тропическую страну, в рай на земле под названием Белиз.

Белиз — жаркая страна, и в этой жаре все буйствует — и природа, и люди. Природа прекрасна, и кажется чрезмерно любвеобильной, что очень опасно, особенно для очарованных ею туристов; каждый год кто-нибудь из них обязательно тонет в нашем ласковом море. Люди восторженно-приветливы, смотрят прямо в глаза, ничего о себе не скрывают и постоянно друг о друге сплетничают, при этом считая для себя слишком обременительным менять хорошее мнение о как бы то ни было отрицательных героях своих сплетен. Иногда, приближаясь друг к другу и выпуская все свои чувства и мысли наружу, люди переступают какие-то невидимые черты, как кому-то из них, чаще очень пьяному (а пить в Белизе любят, но, правда, не так повально, как в России) вдруг кажется, и тогда они взрываются, теряют голову — и убивают или калечат друг друга. Ровно в полдень о том, кто кого убил или побил, можно посмотреть в белизских теленовостях. О любви и сексе в новостях, конечно, не говорят, но это всегда самые главные события в жизни белизцев. Не зря на государственном флаге изображены два прекрасных полуголых мужчины — в руках один держит топор, другой — весло, но я знаю, что они не хотят бить или убивать друг друга, или работать, или просто так красоваться, они жаждут любви и секса. Друг с другом или с такими же прекрасными, как они, женщинами — я не знаю точно, но, скорее всего, эти два государственных мужа бисексуальны.

Однажды в 2001 году в Торонто (где я жила после Иерусалима) я стала писать в прозе то, что было только моим, не ориентируясь ни на кого и ни на что, и получилась повесть «Недосягаемый Сулейман». И я не могла ее нигде напечатать, потому что она была «неформатной». Но после «Сулеймана» я уже знала, как я хочу писать прозу. Прежде всего, надо быть предельно откровенной — не в смысле, исповедоваться, рассказывать все о себе, а откровенной с самой собой, и со своими героями. Это значит не только устранить так называемую самоцензуру, но и не сдерживать своих героев в приближении к самому сокровенному — доверять им, и, как ненамеренное следствие, доверять и читателям. Вот еще одно слово, которое для меня ключевое, — доверие.

16 июля 2006 года моя повесть «Суд, или Ее женское тело было центром моей души» появилось на сайте гей. ру — и мне это событие кажется очень важным, прежде всего, тем, что я впервые так близко подошла к своим читателям. В интернете я нахожу упоминание и даже цитирование моей повести на тематических форумах — это как раз то признание, которое дороже любого.

…я осознанно пишу для квир-аудитории. То есть, открывая себя, я всегда ясно представляю — кому и для кого; не ограничиваю кругозор, а просто первыми вижу тех, кто ближе ко мне, или такими мне кажутся.

…я осознанно пишу для квир-аудитории. То есть, открывая себя, я всегда ясно представляю — кому и для кого; не ограничиваю кругозор, а просто первыми вижу тех, кто ближе ко мне, или такими мне кажутся.

Предисловие

Л. Эссиг [1] (перевод Алены Чу).

Почти десять лет назад я написала книгу «Геи в России», исследование о сексе, о том, что в России секс представляют совсем по-другому, чем в Америке. Один из самых интересных уроков, усвоенных мной в Москве и в Нью-Йорке, где я прожила большую часть своей юности: нет единого, данного природой, значения у совокупления двух тел. В Москве мужчина может считать себя натуралом и, тем не менее, иметь сексуальные отношения с другими мужчинами; в Нью-Йорке одного единственного поцелуя между мужчинами достаточно, чтобы «заклеймить» их геями. Изучая историю секса, а в особенности, работы Мишеля Фуко, я уяснила еще одну очень интересную вещь: надо копать там, где находятся наши самые верные истины, и вот тогда ты обнаружишь замаскированную под эти «истины» власть, и, прежде всего, власть религий, правительств и наук, власть, стремящуюся дисциплинировать наши тела. Такой археологический подход к сексу, и настойчивое стремление обнаружить причины сложившегося порядка вещей, вместо того, чтобы принимать его как что-то само собой разумеющееся, повлияли не только на написание моей книги, но и на всю мою жизнь. Освободившись от невидимых пут, я отринула истины секса в Нью-Йорке и в Москве, в Америке и в России. Я отказалась принимать дисциплину гендера и сексуальности, структурирующую обе страны, и, вместо следования дисциплине, занялась поисками желания, и как исследователь, и как просто человек.

Дисциплина — это результат того, что Фуко называет дискурсивными режимами, или, проще говоря, результат идеологий. Различные идеологии определяют, как именно должны человеческие тела соединяться для получения удовольствия. Гендер — это одна из таких идеологий. И в России, и в США гендер рассматривается достаточно догматично: он может быть только мужским или только женским. Согласно этой гендерной идеологии, которую Джудит Батлер назвала «матрицей гетеросексуальности», люди рождаются либо в мужском, либо в женском теле, и эти тела с возрастом обретают, соответственно, либо мужественность, либо женственность, и при этом пол/гендер у всех людей постоянен на протяжении их жизни, а сексуальные желания должны быть направлены только на противоположный пол. Хотя эта идеология и оставляет место для гомосексуальности, но только в пределах двойственностей тела/секса/желания — как в сочетании: «мужественный мужчина» с «женственным мужчиной». Тем не менее, любой, кому удалось вырваться из гетеросексуальной матрицы и попасть в поле квирской любви, знает, что иногда мальчики будут девочками и девочки будут мальчиками, и что гендеры и желания слишком запутанны и непостоянны. Рассказы, которые вы сейчас прочитаете, как раз об этом — насколько сложны квирские желания, чтобы вписываться в двухполюсность «такого» и «этакого».

Прогресс — еще одна идеология, которой сложно избежать. По крайней мере, со времен Восстания Стоунуолла (1969), американские квиры продолжают утверждать, что камин-аут, или раскрытие своей сексуальной ориентации, делает жизнь лучше. Но, как с тех пор отмечали многие теоретики, в том числе и Фуко, камин-аут превратился в еще одну форму дисциплинирования, которая устанавливает наши желания и наши «я» как что-то неподвижное и стабильное, и требует от нас вести себя так, чтобы поддерживать эту стабильность.

Камин-аут в России, по ряду исторических и культурных причин, никогда не рассматривался в качестве единственно возможного решения. В России люди допускают в свою жизнь больше неопределенности и двусмысленности, касательно того, кто же они есть «на самом деле», что и позволяет им во многом избегать худших видов сексуальной дисциплины, чего не скажешь об американцах. В то время как лесбиянки в Америке спорят, возможно ли им, будучи лесбиянками, получать удовольствие от каких бы то ни было фаллических объектов, будь то пенис, дилдо или даже «влагаемый» язык, их сестры в России не испытывают большой потребности в следовании какому-либо строгому своду сексуальных правил. И все же, вряд ли российские квиры более свободны от чужой воли, чем американские. За подполье надо платить. Без камин-аута невозможно добиться принятия широкого спектра законов, защищающих права, так, как это сделали американские квиры, и в результате российские геи, лесбиянки, транссексуалы и бисексуалы — и в первую очередь, наиболее маргинальные из них, в экономическом и/или социальном плане, — продолжают преследоваться и подвергаться издевательствам, не смотря на то, что российские законы уже давно перестали осуждать гомосексуальность.

Таким образом, пока американские квиры заняты тем, чтобы подогнать свои жизни и желания под матрицу гетеросексуальности, российские — беззаботно предаются удовольствиям в своих вожделениях. И в то же время, пока российские квиры остаются незащищенными и уязвимыми по отношению к вмешательствам государства в их жизнь, американские, наоборот, обретают все большую и большую защиту от дискриминации и издевательств. И все же, «прогресс» в американском движении за права ЛГБТ, наступил за счет исключения всех тех, кто не может подогнать свои желания под доминирующую идеологию отношений, идеологию, которую можно назвать Романтические Отношения.

В США Романтические Отношения — чрезвычайно мощный дискурс; от него никуда не денешься. И это касается в равной степени и гетеросексуальных, и гомосексуальных отношений. Поэтому американские геи часто структурируют вопросы прав человека вокруг «святости» своей любви и схожести этой любви с гетеросексуальным браком — она на всю жизнь, моногамна, с партнером, близким по возрасту и социальному положению, и потому никоим образом не нарушающая матрицу гетеросексуальности. Когда же квиры отказываются от моногамности или от серьезных, длительных отношений, на них смотрят как на предателей в деле борьбы за основные права человека.

[1] Лори Эссиг — американский социолог, профессор американского колледжа Мидлбури (штат Вермонт). Преподает социологическую и гендерную теории, а также социологию гетеросексуальности. Автор книги «Геи в России: Рассказ о сексе, о себе и о Другом» («Queer in Russia: A Story of Sex, Self, and the Other»).