Рерих: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Таким образом, Леонардо да Винчи настолько был сведущ в этих разъединенных областях, что даже не затруднялся с таким блестящим успехом применять свои познания на практике. То же и Микель Анджело… Но мне могут возразить, что возможное в то время невозможно теперь. Тогда для права называться ученым стоило усвоить каких-нибудь 15 000—20 000 страниц, а теперь этого количества едва ли достаточно, чтобы назваться среднеобразованным человеком. Совершенно верно, но все же, чем шире будем расширять наш кругозор, тем до некоторой степени все будем ближе достигать нашу цель»[36].

Конечно, Николай не забыл поблагодарить и вице-президента Академии художеств графа Ивана Ивановича Толстого и ректора Сиверия Антоновича Сакетти.

10 октября 1895 года Николай, радуясь победе, в своем дневнике писал: «Вчера Бруни сказал Антокольскому, что граф [И. И. Толстой] разрешил наш кружок. Потом я его видел, со мной он по-прежнему ласково говорил, что ему Алексей Иванович передавал о моем первом успехе в красках. Словом, все благополучно по-прежнему, т. е. вернее сказать, все неблагополучие создало не более как мое воображение, должно быть»[37].

Но уже через 8 дней в дневнике Рериха появилась другая запись:

«Капут. Начало занятий в академии. Кружок к черту! Все пропало — разбилось. Меня и моих соинициаторов эти свиньи обозвали аристократами (что, де, тут аристократы затевают, мы — не им чета, мы — демократы). Устав им показался (их разуму) непонятен и страшен. Например, просто боятся слова баллотировка. Сегодня никто со мной к графу не пошел — испугались. Вчера, оказывается, Леон говорил Скалону, что мне с ними (т. е. со мной) делать, как его удержать. Отчего, спрашивается, удерживать — от доброго начинания с целью научного образования? Сакетти [Сиверий Антонович] в наше посещение его сказал: „Хотя я и профессор-консерватор, но должен признаться, что уровень развития консерваторов стоит так низко, что ничего подобного там немыслимо! А вот весьма приятно слышать, что в среде академистов явилась подобная инициатива“. Не радуйтесь, почтенный Сиверий Антонович, и в академии ничего подобного немыслимо. Не народы тут, а грубыя свиньи и больше ничего. Видите, демократы! Нас заподозрили в каком-то триумвиратстве. Теперь остались я, Леон, Скалон, Рейнеке, Фролов, Федорович и Доничиевский…»[38]

В академии шли экзамены, и сокурсникам было не до какого-то кружка. В эти дни Николай Рерих писал:

«Начался экзамен в академии. Экзаменующихся набралось (живописцев) больше сотни. Масса академистов. Во вторник хотел пройти в экзаменационный зал; подхожу к двери — стоит Бруни с одной академисткой, она просит позволения посмотреть экзаменующихся. Бруни позволяет ей войти. Тогда я хочу войти за ней, а почтенный Николай Александрович берет меня за плечо и останавливает: „Нельзя“. Я хотел заговорить с ним, а он весьма прозрачно отвернулся и заговорил с другим. Это черт знает что такое, чего ему от меня надо? Чего он злится? Даже говорить не хочет. Товарищи серьезно предостерегают меня от него и говорят, как бы он мне к Рождеству свиньи не подпустил бы».

Николай очень волновался, как пройдут эти экзамены: вдруг провалится, что тогда скажут о нем его бывшие товарищи по гимназии Карла Мая? Поэтому для себя он установил жесткое расписание, которое, естественно, подорвало его здоровье.

«Вчера был Скалон и Антокольский, и мы поклялись выдвинуться или, по меньшей мере, постараться выдвинуться, — записал в дневнике Николай Рерих. — Скалон сказал: „Теперь три гвоздя вбиты крепко и близко один от другого“. Что-то из этого выйдет? Вот будут хороши три гвоздя, когда меня из академии выгонят к Рождеству. Впрочем, все убеждают меня, что этого не случится. Да к тому же и сам принимаю уже меры, чтобы этого не случилось — а именно: начал писать этюд „Варвары“ — может, еще и подтянусь. Теперь у меня все время занято. А к скорому времени, предчувствую, придется просить о продолжении суток на 28 часов… Вот весь день ушел, а время для гуляния нету. А доктор велел мне гулять не менее трех часов ежедневно. Ну, на гуляние буду отводить воскресенье, буду на лыжах бегать. Пожалуй, даже на чтение газет времени не останется». Далее Рерих пишет: «Завтра пойдет Антокольский к Елене Павловне. Звали непременно меня, но я по причине вышеизложенной (выражаясь канцелярским языком) не пойду, хотя очень подмывает меня. Там, знаете наверно, услышишь столько новостей и других любопытных рассказов как писать. Любопытно, как она убеждала меня приписать и академисток в члены кружка. Я протестовал. Она убеждала меня, что мой взгляд отсталый, что присутствие женщин облагородит некоторым образом наш кружок. Пришлось ей уступить. Вообще должен сознаться, что ее слова, что она приручила Залемана, — верны, она действительно может приручить. Кстати, в натурном классе устроено особое женское отделение, где академистки рисуют с голой натурщицы. Эта мера ужасно мне нравится, а то совместное рисование часто стесняло и тех и других, или же ставило в разные неприятные положения. Припоминается мне, как в прошлом году Филькович уговаривал меня поступить в их мастерскую и как особенно веский аргумент выставил, что они пишут натурщицу красивую, и если я захочу, можно и голую. Невольно улыбаюсь, вспоминая его удивления, когда я наотрез отказался от его предложений. Теперь я как-то меньше краснею. Чего мне стоило научиться не краснеть при каждом скоромном слове, — ведь глупо, а не мог сдержаться и краснел, недаром Мирошников называл красной девицей, и даже и теперь еще белоснежкой»[39].

И если Николай еще не определился, в какую мастерскую идти, то его сокурсники уже запаслись связями, о чем сам Рерих с сожалением говорил:

«На экзаменах бывают Репин и другие преподаватели. Говорят, у Репина есть уже знакомые, к которым он нарочно подходит и поправляет, это даже не верится, чтобы Репин и вдруг!!»

Все перипетии закончились тем, что Николай Рерих познакомился с влиятельным художественным критиком Владимиром Васильевичем Стасовым и поступил в студию Архипа Ивановича Куинджи.

МАСТЕРСКАЯ КУИНДЖИ

Каждый день обучения в мастерской Архипа Ивановича Куинджи начинался для Николая Рериха с работы над эскизами. В первый год А. И. Куинджи почти не делал своим ученикам замечаний и не поправлял их работы. Он внимательно присматривался к своим воспитанникам — как он сам потом говорил, чтобы таким образом вначале понять и человека, и его наклонности, и заложенные в нем возможности. А затем, выяснив характер и индивидуальность каждого, Архип Иванович уже смело своими советами помогал проявлять себя, двигаться вперед по тому пути, который, как считал А. И. Куинджи, вытекал из художественной натуры молодого художника. В дополнение к рисованию этюдов Архип Иванович советовал делать копии с картин известных художников, из которых больше внимания просил уделять рисункам Калама[40].

Но тех, кто отказывались делать копии, он насильно не заставлял, так что через некоторое время каждый в мастерской А. И. Куинджи занимался тем, чем хотел. Он учил, что этюды не должны потом становиться кусочками большой картины, а необходимы только для развития художественной памяти. Не зря по академии ходили слухи, что у Куинджи в мастерской весело потому, что у него не столько работают, сколько «разговоры разговаривают».

В 1910 году Н. К. Рерих писал:

«Помню, как он вопреки уставу принял меня в мастерскую свою. Помню его, будящего в 2 часа ночи, чтобы предупредить об опасности… Помню его стремительные возвращения, чтобы дать тот совет, который он, спустя шесть этажей, надумал… Помню его быстрые приезды, чтобы взглянуть, не слишком ли огорчила резкая критика его… Тихие, долгие беседы наедине больше всего будут помниться учениками Архипа Ивановича»[41].

Действительно, Архип Иванович создал в своей мастерской домашнюю атмосферу. После работы с натурщиком устраивались музыкальные вечера, на которых ученик Вагнер, бывший морской офицер, исполнял соло на балалайке. Выступали здесь многие академисты, ставшие потом известными художниками: это и Константин Федорович Богаевский (1872–1943), автор колоритных крымских пейзажей; Константин Каэтанович Вроблевский (1868–1939), в будущем преподаватель школы Общества поощрения художеств; Виктор Иванович Зарубин (1866–1928), пейзажист и преподаватель; Михаил Пелонидович Латри (1875–1935), внук знаменитого художника И. К. Айвазовского; Вильгельм Карлис Юргистович Пурвит (Пурвитис) (1872–1945), ставший ректором Латвийской академии художеств; Аркадий Александрович Рылов (1870–1939), позже председатель Общества им. А. И. Куинджи и преподаватель школы Общества поощрения художеств; и конечно, Николай Константинович Рерих. Бывали там и ученики И. И. Шишкина: Александр Алексеевич Борисов (1866–1934), известный своими северными пейзажами; Фердинанд Эдуардович Рущиц (1870–1936), в будущем известный польский художник; Николай Петрович Химона (1865–1920), ставший преподавателем школы Общества поощрения художеств и получивший известность благодаря своему греческому циклу картин.

Художник Аркадий Александрович Рылов в своих воспоминаниях так описывал эти вечера:

«Архип Иванович на кушетке, а ученики кто где — на других кушетках и прямо на полу, в сумерках видны были только огоньки от папирос. Архип Иванович рассказывал что-нибудь или о своих успехах с „Березовой рощей“ и с „Днепром“, о воробье, которого он вылечил, о голубях и т. д. Он с утра не уходил домой. Из ресторана ему приносили бифштекс, и он часто оставался с учениками до поздней ночи… Рисование продолжалось до семи часов, когда служитель Некрасов приносил в соседнюю комнату самовар. Богаевский, как староста, распоряжался чаепитием, сам для всех разливал чай, на столе — груды свежих сосисок и вкусных булочек-рогулек. Мы прямо на бумагу выливали из баночки французскую горчицу и, макая в нее сосиски, отправляли их в рот во славу доброго хозяина нашего Архипа Ивановича… Затем начиналось настраивание инструментов, и раздавалась веселая музыка: Богаевский, Чумаков и Калмыков играли на гитарах. К ним присоединялись Зарубин и Химона на скрипках, а Латри — на мандолине, морской офицер Вагнер — на балалайке. Репертуар был невелик. Какой-то старинный вальс со словами для пения и полечка. После музыки Калмыков изображал покупателя, выбирающего в магазине галстуки. Богаевский был продавцом, а мы снимали галстуки и клали на стол. Архипу Ивановичу так нравился этот номер, что он постоянно просил изображать его. Он так хохотал при виде покупателя, потиравшего озябшие руки, переминающегося с ноги на ногу, зашедшего в магазин только за тем, чтобы обогреться, а вовсе не за галстуками.

Часто заходил к нам „на огонек“ профессор Н. Д. Кузнецов. Архип Иванович и мы все его любили. Он также принимал участие в нашей беседе, искусно изображая жужжащую муху, собачью драку и т. п…»[42]

Не прошло и месяца с того момента, как Николай Рерих пришел в мастерскую, а уже стал одним из самых активных участников празднования победы учеников Архипа Ивановича Куинджи — М. Педашенко и А. Кандаурова. В 1895 году на Академической выставке они представляли мастерскую Куинджи и оба получили премии. После такого успеха член Совета, академик Академии художеств, руководитель мастерской батальной живописи, друг А. И. Куинджи — Николай Дмитриевич Кузнецов часто шутливо допытывался:

— А скажи, Архип Иванович, где ты чай покупаешь?

На что А. И. Куинджи обычно, так же хитро улыбаясь, отвечал:

— А что, зачем это тебе?

— Да что-то здорово твои ученики работают, успехи делают!

По случаю этой победы и был устроен торжественный ужин, в конце которого был подан специально заказанный праздничный торт. Он был оформлен в стиле картины получившего премию А. И. Кандаурова, которая называлась «Могила скифского царя». Торт изображал большой могильный курган, вокруг которого, по числу учеников мастерской, стояли шоколадные всадники, а на вершине кургана был установлен большой шоколадный бюст Архипа Ивановича Куинджи. Разрезать торт поручили ученику Николаю Рериху, так как уже всем была известна его страсть к археологии, и кто как не археолог будет правильно раскапывать курган. Свет был погашен, всадников облили спиртом и зажгли, символизируя горение во имя искусства.

Сокурсник Николая Рериха Янис Розенталь через много лет вспоминал проказы академистов на ежегодных балах-маскарадах: «Студенты, у которых не было фрака, занимали костюмы времен Брюллова из гардероба академии. Однажды Рылову и Рериху удалось взять в Мариинском театре настоящие средневековые доспехи, и эти рыцари должны были сражаться на турнире»[43].

Такие студенческие костюмированные балы обычно устраивались в январе в здании Дворянского собрания. В этот раз зал превратился в морскую пучину, многие студенты были одеты как обитатели морского царства. Для поединка рыцарей освободили центр зала, и победителем стал Николай Рерих, которому досталась прекрасная принцесса, но и побежденный Аркадий Рылов тоже не остался без внимания. За это представление А. А. Рылов и Н. К. Рерих получили в подарок картину В. В. Матэ, которая потом висела в академической мастерской Куинджи. Позже Рылов рассказывал, как А. И. Куинджи, наблюдавший сверху с хоров за костюмированным балом и поединком, покачав головой, весело воскликнул:

— Вот стараются! Если бы они так же картины писали!

[36] ОРГТГ, ф. 44, д. 15, л. 5–6.

[37] ОРГТГ, ф. 44, д. 14.

[38] Там же.

[39] Там же. 3 октября 1895 г.

[40] Александр Калам — швейцарский художник (1810–1864), известен своими величественными романтическими горными пейзажами.

[41] Рерих Н. К. Пути Благословения. М.: Сфера, 1999 (далее — Пути благословения). С. 145.

[42] Рылов А. А. Воспоминания. Л., 1960. С. 71–72.

[43] Skulme U., Lapins A. Janis Rozentals. Riga, 1954. С. 36.