Осталось несколько часов.
Утром, Джек уехал, чтобы забрать Уилла, а я пошла на кухню и достала ручку и два листа бумаги. На этот раз папа и Томми заслужили письмо. Они были ближе всего, чтобы сказать настоящее прощай. В письмах, я попыталась объяснить, что я ушла и не вернусь. Я попыталась выразить свою любовь. Я попыталась упорядочить все. Я попыталась.
Когда я закончила, то сложила письма и положила их под пакет с молоком. За исключением редких ужинов французского тоста, единственный раз, когда моя семья когда-либо пила молоко, так это на завтрак, так что я была уверена, что папа не обнаружит письма до завтрашнего утра. Если я возвращусь, то могу забрать их прежде, чем они прочтут.
Джек вернулся спустя час.
- Извини, мне потребовалось время, чтобы найти Уилла.
- В трезвом виде? - спросила я.
Он кивнул.
- По большей части. Достаточно, чтобы вести свою машину. Ты готова?
Я оглянулась на пустой дом и письма для своей семьи, а потом повернулась к Джеку.
- Да.
Джек взял меня за руку и потянул к своей машине. Я посмотрела на него, когда мы шли. Солнце было за его головой, пробиваясь сквозь волосы, и у меня возникло ощущение, что это запечатлелось в моем сознании навсегда.
- Джек, сделай мне одолжение? - сказала я.
- Все что хочешь, Бекс.
- Не отпускай моей руки. И если Туннели придут за мной, не отпускай её до самого последнего момента.
- Если Туннели придут за тобой, я буду держать, и они не смогут забрать тебя.
Я улыбнулась, хотя знала, что никто не будет в состоянии держаться.
Джек и я поехали в сторону квартиры с новыми ощущениями. Мы оба были лишены всех уклончивостей, всей лжи, всего, что мы когда-либо держали в секрете друг от друга. Слой за слоем, мы потеряли нашу оборону и наши оправдания и наши требования, почему и как, а то, что осталось было двумя сломленными существами. Цепляясь за последний проблеск надежды. Привязанные друг к другу.
Я не могла говорить о том, что занимает сознание Джека на этом пути, но я знала, что я надеялась. Что Джек сможет восстановиться. То, что он исцелится. Что те, кто любит его, скоро исправят поврежденную оболочку вокруг его сырой души, и что его воспоминания обо мне, болезненные, не определят его. Я не могла сказать ему об этом, потому что тогда он будет знать, что у меня есть сомнения, а сейчас не время для сомнений.
Во-первых, я надеялась, что нам удастся уничтожить гитару Коула. Другие вещи были тихой молитвой, держащейся близко к сердцу на всякий случай.
Как мы стали подъезжать ближе к квартире Коула, Джек и я прошлись по нашему плану снова. Это было не очень сложно. Я позволю Коулу поверить, что я выбрала его, а не Туннели, а затем, когда мы найдем гитару, мы попытаемся убежать и сбросить её с балкона. Или разбить ее об пол. Но бросить звучало лучше, потому что тогда никто не будет находиться достаточно близко, чтобы бороться с нами.
Мы не говорили о моем отце, или о Томми, или о Джулс. Мы не говорили о неудаче. Мы не говорили о том, что метка находилась на расстоянии пальца от линии моего запястья.
Я вспомнила поворот дороги, позволяющий судить о квартире на склоне курортного подъемника. Я проделала этот путь почти ровно год назад. В то время была ранняя весна, и дорога была чистой. Теперь она была покрыта несколькими дюймами снега.
Джек припарковался как можно ближе к двери, и мы поднялись на лестницу. Возле парадной двери, я посмотрела на Джека, и он кивнул. Я постучала. Максвелл открыл её, и я прошла мимо него.
- Где Коул? - спросила я. Прежде чем он успел ответить, я повысила голос. - Коул! Спустись сюда.
- Ник?
Я посмотрела в том направлении, откуда послышался голос. Коул опирался на перила на втором этаже, который выходил на просторную гостиную. Я не видела его гитару.
Я подняла руку.
- У меня уходит время, Коул.
- Я знаю. Я почти сдался.
Он перевел взгляд с меня на Джека, и его лоб сморщился со вспышкой боли, а затем она исчезла. На замену пришло спокойное выражение, глаза его внезапно потемнели.