Избранные произведения в 2-х томах. Том 2: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Простите, но я приказал…

— Это сделали вы, а не я. Меня не интересуют ваши приказы. Завтра четыре тысячи пленных будут отправлены на работу в шахты, — заявил комендант и приказал фельдфебелю Шнейдеру вернуть узников в бараки.

Лясота обиделся, его полные щёки покрылись красными апоплексическими пятнами.

— Простите, но мой авторитет… Я приказал каждого третьего… Вы же согласились!

— Можете подтереться своим авторитетом, — смотря прямо в глаза Лясоте, нагло ответил комендант.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Над тихой, вымощенной аккуратными гранитными брусками центральной площадью города Айсдорфа чёрными стрелами пролетают ласточки. Трёхэтажная ратуша возвышается в центре. Над нею сегодня поднят огромный гитлеровский флаг. Витрины всех магазинов словно глаза закрыли, опустив надёжные жалюзи.

На площади полно народу. Три виселицы стоят напротив ратуши, перед ними три помоста, назначение которых не совсем ещё ясно. Посредине каждого помоста обыкновенный деревянный стул. Что-то загадочное и одновременно жестокое в этой простоте.

За дверью балкона ратуши угадывается движение. Оно то становится слышнее, то снова замирает. Словно кто-то хочет и не решается выйти.

За порядком на площади следят не полицейские, а эсэсовцы. В своих чёрных мундирах, с красными нарукавными повязками, на которых в белом кругу зловещим пауком распласталась, свастика, они стоят надменно и важно, уверенные в своей силе.

По правую сторону от ратуши — оркестр. Звонкая медь труб воинственно сверкает в лучах мартовского, уже тёплого, солнца. Не смолкая, не останавливаясь ни на миг, оркестр выдувает военные марши.

Люди на площади стоят молчаливые и сосредоточенные. Контраст между бравурной музыкой и пасмурными лицами никого не удивляет. Виселицы не редкость и в немецких городах, но далеко не всех радует это зрелище.

Если пересилить себя и посмотреть вдоль улицы, то можно увидеть на окраине высокие трубы металлургического завода. Днём и ночью мартеновские печи там варят сталь. Днём и ночью стелется над ним дым. Фронт требует танков.

Ещё дальше, под невысокими холмами, которые в этой местности гордо называются горами, угольные шахты. Они тоже работают круглосуточно, выплёскивая на поверхность целую реку блестящего угля, похожего на битое чёрное стекло.

Сегодня воскресенье, на площадь велено собраться всем жителям Айсдорфа, а также свободным от смены сталеварам и шахтёрам. Люди в тёмных праздничных костюмах. Это обусловлено приказом: прийти в костюмах для весьма важной церемонии. Молодых людей не видно — на фронте. Пожилые лица, изрезанные глубокими морщинами, куда на веки вечные въелась угольная пыль, выглядят непроницаемыми. Эти люди уже видели всё — и победы тридцать девятого, и поражение восемнадцатого года. Они ничего не забыли и ничему не научились. Фюрер Гитлер сказал об их законном праве владеть целым миром, и им нравилось думать о себе, как о высшей, первой расе на земле. Стоят на площади тучные и спесивые, уже облысевшие арийцы, слушают громкие марши, и кажется, что все они преданы фюреру до последнего вздоха. А о чём они думают на самом деле, не сможет догадаться даже шеф местного гестапо. Самое горькое для него то, что они думают и отучить их от этого невозможно. А шефу гестапо нужно направить их мысли в безопасном для империи направлении. Сегодняшнее поучительное зрелище для того и предназначено.

Роман Шамрай вместе с несколькими пленными стоял в наиболее отдалённом углу площади и всё ещё не мог понять смысла происходящего. Виселицы здесь появляются уже не впервые. Публичная казнь — излюбленное гестаповское действо. А вот зачем устроены помосты? Какая ещё дикая идея родилась в садистском воображении гестаповцев?

Пленные одеты в старое тряпьё, пропитанное запахом дезинфекции. У каждого на рукаве хорошо заметная серая повязка с бросающимися в глаза «КО» — сокращённое обозначение слова «военнопленный» на немецком языке. Большинство работает в шахте, а группа Шамрая по двенадцать часов ежедневно трудится на металлургическом заводе. Живут все вместе в бараках на окраине города. На работу ходят под стражей.

Сюда, на площадь, их тоже привели под конвоем более солидным, нежели всегда. Почему им такая честь — непонятно, и оттого тревожно на сердце. Виселица вызывает противный холодок под сердцем, хотя и ясно — вешать будут не их.

На Шамрае старый короткий пиджак, латаный и перелатанный, но тёплый. Эти лохмотья выдали пленным в Айсдорфе, не голыми же их водить на работу. Единственное, что сохранил Шамрай от своей военной формы, это воротник гимнастёрки с красными петличками и двумя «кубарями» на каждой стороне. С ним никогда не разлучается лейтенант. Эти петлички — его прошлое. они напоминают ему о Родине, о том, что он командир, они держат его на земле, не дают умереть.

Зачем же всё-таки их привели сюда?

Часы на городской ратуше отзвонили десять ударов. Одновременно с последним ударом двери ратуши распахнулись. Задержавшись мгновение на пороге, бургомистр Грюнгоф вышел на балкон, за ним показался в парадном, шитом серебром мундире гестаповский полковник — штандартенфюрер, далее ещё несколько старших офицеров. Видно, что-то серьёзное произошло в Айсдорфе, если тут появились такие большие чины.

На шее Грюнгофа — символ власти бургомистра — здоровенная золотая бляха. Через весь живот, всем напоказ выставлена её толстая золотая цепочка. Тяжёлые щёки нависли над жёстким накрахмаленным воротником. Седые брови встопорщились железными щёточками. Поредевшие серебристые волосы пополам перечеркнул розовый ровный пробор. Глаза цвета пива, хмельные от сознания значительности переживаемой минуты. Энергия так и кипит во всём теле бургомистра Грюнгофа, как густая смола, и только красные пятна на щеках да сизый затылок напоминают о высоком давлении и скверном здоровье. Ничего, ничего, Грюнгоф ещё поживёт, ещё увидит окончательную победу!

— Мейне дамен унд герен, — начал торжественно свою речь бургомистр, и громкоговорители разнесли его хрипловатый голос во все уголки площади, — мы собрались здесь, чтобы выполнить наш гражданский долг, участвовать в важном акте очищения немецкой расы. Пусть сегодняшний день навсегда останется в нашей памяти, пусть каждый истинный немец сделает соответствующие выводы и удвоит усилия, направленные на грядущую победу. Хайль Гитлер!

Руку вперёд и вверх он выбросил точно и ловко. Площадь, как загипнотизированная, ответила именно таким же автоматическим движением и громовым возгласом «Хайль». Только пленные, лишённые этого почётного права приветствовать фюрера, остались стоять неподвижно. Для немцев они люди низшей расы, а потому вообще не люди.

— Передаю слово господину прокурору Глобке, — заявил бургомистр. Прокурор Глобке, пряча в высоком парадном воротнике своё по-лисьему узкое лицо, подошёл к микрофону. Роман Шамрай в школе учил немецкий язык без особого энтузиазма. От того времени остались в памяти, всего несколько слов и стихотворений. Но и они пригодились, когда пришлось оказаться в Германии. Пленные обучаются языкам удивительно быстро, Они владеют сотней самых необходимых слов, зачастую не зная, из какого языка они взяты. Все их чувства, в том числе и память, всегда обострены до крайней степени. В лагерях, где заключены люди разных национальностей, новички уже через месяц начинают говорить на этом удивительном лагерном языке.

Из краткой, но грозной по интонации речи прокурора Роман понял, что сейчас покарают трёх немок. Они изменили своему важнейшему долгу — не соблюли чистоту немецкой крови: вступили в преступную плотскую связь с пленными поляками, забеременели от них и вскоре родят расово неполноценных детей. Любовников женщин сейчас публично казнят, чтобы и впредь никому не повадно было посягнуть на чистоту немецкой расы.

Шамрай представил себе тихую немецкую ферму, из которой уже давно ушёл на фронт хозяин, дебелую немку, захлёбывающуюся от жизненной силы, и молодого пленного поляка, батрака. Он ночует на сеновале. Ему можно приказать всё что угодно. Его можно казнить, если он проявит хоть малейшую непокорность. Он работает с утра до ночи, но, должно быть, тоже не сразу засыпает на своём сеновале, потому что в Германии стоит зелёная, пахнущая цветами бузины весна. Поляк совсем молодой и красивый, как писаный. Сначала хозяйка не обращает на него внимания. Это не человек — он раб. Но проходит какое-то время, и образ поляка всё чаще и чаще приходит в истосковавшиеся сны одинокой женщины. Мужа её забрали на фронт сразу после свадьбы.

Ещё сама не догадываясь почему, она начинает немного лучше кормить пленного. Она ещё ничего не решила, у неё пока нет никаких намерений… А потом желание определяется более чётко, женщина уже не может спокойно лежать в своей постели, под жаркими пуховыми перинами, и выходит во двор. Нечего и думать, чтобы поляк отважился сам сделать первый шаг. Это равносильно смерти.

И вот, борясь с собой, со своей арийской гордостью, она идёт к сеновалу.

Яркий лунный свет заливает подворье, тени прячут хорошо знакомые предметы, но в последний момент она пугается, возвращаясь на крыльцо, заставляет себя подождать, пока с неба не исчезнет серебряный месяц.