— Я не понимаю, чему ты смеешься? Вообще — где подцепил эту дурацкую заразу: смеяться надо всем?
— В этой стране не надо быть человеком — лучше быть верблюдом. Разве ты видела, чтобы верблюд чего-то боялся? Жует колючку и больше ничего не требует. В пустыне колючки много! Только люди не понимают, что верблюд смеется над ними. Людям известно девяносто девять имен Бога, на самом деле их должно быть сто. Сотое имя знал лишь двоюродный брат пророка Мухаммеда — великий халиф Али, но не сказал людям, прошептал его на ухо своему верблюду. А от верблюда мы его не услышим. Потому что он умнее людей, он знает: поделись этим именем с нами — мы тут же его испохабим, как предыдущие девяносто девять. Пусть хотя бы одно имя Бога не попадет на язык бесчестных, — думает верблюд. Ты только посмотри на этот зал, у каждого ведь на языке Бог. Ну как же не смеяться?!
Для предоставления Народному Собранию предварительных сведений о попытке покушения на жизнь Довлетбаши на трибуну поднялся главный следователь Генеральной прокуратуры Айдогдыев.
— Это он! — сказала Сельби. — Страшный человек, чтоб иссохло его лицо!
— А ты не смотри — только слушай.
Айдогдыев сообщил, что на пути следования Президента был установлен заряд мощностью десять килограммов тротила.
— Ну да, — усмехнулся Абдулла. — А раньше говорили — пятьдесят. Но Би-би-си им объяснило, что от пятидесяти килограммов тротила во всей округе ни одной живой души не останется.
Айдогдыев также сказал, что в заговоре принимали участие и изобличены граждане трех иностранных государств.
— А раньше говорили, что семи. Наверно, в Туркмении не нашлось семи иностранцев, все разбежались…
Тут их показали на большом экране, иностранных террористов — и Абдулла прикусил язык. Он сразу же узнал своих сокамерников — турка-дальнобойщика и русского-кээнбэшника.
Все они сидели.
— Почему они сидят? — вдруг спросила Сельби.
Абдулла уже открыл рот, чтобы объяснить: «Избиты так, что ноги не держат» — и снова прикусил язык.
На экране появились лица одиннадцати туркменских организаторов и исполнителей покушения. Похожие друг на друга как близнецы, высохшие, как скрученная веревка, они смотрели в одну точку, будто каждого оглушили ударом по голове и затем насильно открыли глаза.
— Гулназар! — вскрикнула в ужасе Сельби, увидев брата среди заморенных, сгорбившихся людей. — Почему он такой? Что они с ним сделали?
Абдулла мог бы сказать… да не может… Не из страха, что дал подписку. Зачем причинять ей лишние страдания?
Крупным планом возникло лицо главного заговорщика — Шамурада Мухаммедова. Тяжело дышащий, с остановившимся тусклым взглядом, обросший бородой человек лишь отдаленно и пугающе напоминал того красивого, импозантного вице-премьера, по которому вздыхали у телевизоров многие зрелые женщины…
Голос Айдогдыева за кадром перечислял его преступления — кража государственных средств, превышение служебных полномочий, участие в международном наркосиндикате, создание штурмовых групп в комитете национальной безопасности и в армии с целью свержения государственной власти… Он предал Великого Яшули, который пытался сделать из него достойного сына и слугу великого туркменского народа.
И тут Шамурад Мухаммедов заговорил.
С экрана.
«Земляки, — сказал он. — Я недостоин называться туркменом и мусульманином. Я — ишак, взбесившийся с жиру, решившийся лягнуть своего хозяина. Если б мои подлые намерения даже увенчались успехом, народ отомстил бы мне, оставив меня на перекрестке семи дорог, забил бы меня камнями до смерти. Я — человек, потерявший разум и все человеческие чувства из-за долгого употребления наркотиков. Мои подельники-подонки — такие же наркоманы».
В зале воцарилась тяжелая тишина. То ли задумались люди о судьбе, которая возносит человека до титула официального преемника Великого Яшули, а затем бросает в тюремную камеру, то ли возникли сомнения в добровольности признания и раскаяния…
Участники высокого собрания один за другим выходили к трибуне и требовали от президента Указа о введении смертной казни. Некоторые заявили, что не сойдут со сцены, пока он не подпишет Указ прямо сейчас, немедленно.
— Смотри Сельби, какой интересный спектакль начинается…
— Прекрати! Люди с ума сошли, смерти требуют, а ты называешь это спектаклем…
— В том-то и дело. Выступление стариков, как ты понимаешь, предусмотрено сценарием. А тут, похоже, явная самодеятельность.
«Дорогие мои, — обратился к залу Великий Яшули. — Вопрос о наказании будет решать суд».
«Суд-пуд, нечего время тянуть! — кричали «дорогие». — Нам достаточно и твоей справедливости!»
«Но я ведь только в прошлом году ввел мораторий на смертную казнь», — возражал Довлетбаши.
«Смерть! Только смерть!» — дали ему отпор из зала.