Сойдя у Реджент-Парка, они пошли по северной большой аллее. На ней было очень людно. Джойс все время тревожно озирался и, наконец, не выдержал:
— Уйдемте подальше от толпы и сядем где-нибудь под деревом.
Ивонна порывисто подвинулась к нему и взяла его под руку.
— Если б вы знали, как я горжусь быть с вами!
— Я оберегаю и вас, Ивонна, милая, — возразил он уже мягче.
Она сделала свой любимый величественный жест рукой, державшей зонтик.
— Я пока еще ничего такого не сделала, чего бы мне надо было стыдиться, — гордо ответила она и вызывающе посмотрела на разодетую пожилую чету, шествовавшую мимо. Потом круто остановилась перед роскошной цветочной клумбой.
— Какая прелесть! Смотрите…
Она оживилась, раскраснелась. Краски действовали на нее, как музыка. Перед ним снова была прежняя, яркая, солнечная Ивонна, представшая перед ним светлым видением в тяжкую годину его унижения.
— А я говорю, что мир прекрасен, и жить чудесно, Стефан!
— Вы правы, дорогая, мир прекрасен. И вы — самое прекрасное, что есть в нем.
Краска сгустилась на ее лице, глаза засияли влажным блеском.
— Это безумие так говорить. Но вы сказали это так, как будто в самом деле вы так думаете.
— Я и в самом деле так думаю, Ивонна.
— Ну, пойдемте искать укромного местечка под деревьями, — мягко сказала она.
Они свернули с главной аллеи прямо на зеленую лужайку и принялись отыскивать местечко, которое бы уже не было раньше занято влюбленными или целой семьей, или просто растянувшимися на траве людьми. Наконец, нашли одинокое дерево и уселись на скамье под ним.
— Ну что? Здесь вам приятнее? — спросила она.
— Гораздо приятнее. Здесь так мирно. Когда я жил в Южной Африке, я жаждал цивилизации, шума, общества мужчин и женщин. Теперь, когда я в Лондоне, мне чем дальше от людей, тем лучше. Люди — странные животные, Ивонна.
Ивонна смотрела в землю и нервно срывала стебельки травы. Потом быстро вскинула на него глаза.
— Когда же вы будете совсем счастливы, Стефан?
— Я и сейчас могу назвать себя счастливым.
— Но когда вы вернетесь домой, на вас опять найдет хандра. Неужели вы не можете забыть это ужасное прошлое — тюрьму и все?
Она впервые прямо заговорила об этом, и голос ее дрогнул на слове «тюрьма».
— Нет, этого я не могу забыть, — был глухой ответ. — Проживи я хоть сотню лет, я до самой смерти буду помнить это.
— Вам, как будто, кажется, словно женщине, которая была уличной, что ничто не может изгладить вашего стыда.
Он изумленно поднял на нее глаза. Он давно замечал перемену в Ивонне, но никогда еще не слыхал от нее таких серьезных слов. Странно, что и она проводит ту же параллель, которая не выходила у него из головы с того вечера, как он встретил Анни Стэвенс.
— Я отдала бы все на свете — даже голос, если б он ко мне вернулся, чтоб помочь вам. Вы никогда мне не рассказывали о том ужасном, что вы пережили, а я хочу знать все, до последней мелочи. — Вы мне расскажете, да?
— Если я вам расскажу, вы будете презирать меня — точно так же, как я сам себя презираю.
Он лежал возле нее, опершись на локоть. Она легко, как паутинка, дотронулась до его лба.
— Мало же вы знаете женщин, хоть и пишете романы.