Невидимые бои: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

После XX съезда партии Николаю стало ясно, что в «случайности» его ареста была своя система. Берия нужны были жертвы. Ему было, конечно, известно, что многие чекисты начинали сознавать опасность, создаваемую для дела социализма, коммунистического строительства бериевской кликой. Они видели, что Берия пытается создать аппарат, преданный лично ему. О, у него были далеко идущие планы, у этого грязного, льстивого человека. Он мечтал о тех днях, когда «смена поколений» предоставит ему «золотой шанс». Деспотичный князек по натуре, невежественный, грубый и властолюбивый, он считал себя ничем не хуже Сталина. Он рассчитывал унаследовать его личную власть, поставить себя над партией, навязать ей свое руководство.

Несмотря на вредоносную деятельность Берия и его подручных, работа по ликвидации, обезвреживанию вражеских лазутчиков продолжалась. Подавляющее большинство чекистов — честные коммунисты, беззаветно преданные партии, Родине, делу коммунизма, — не жалели сил и часто жизни, вкладывая в доверенное им дело весь свой ум, талант, глубокие знания, творческие — поистине творческие — усилия и добиваясь серьезных успехов в защите интересов государства.

Николай знал, сколько героических дел совершили тысячи чекистов в мирное время и во время войны, охраняя безопасность советской Отчизны, мирный труд ее людей! Не случайно в народе высокое звание чекиста стало синонимом беззаветной преданности делу революции, отваги в борьбе с врагом.

Тем горше было от сознания: видимо отдельные звенья этого аппарата использовались кликой Берия — Абакумова — Меркулова для раскрытия несуществующих «заговоров», измышления несуществующих преступлений. Зарабатывая на этих, по существу провокационных, операциях, дутый, липовый авторитет, они в то же время посягали на высокий авторитет государства — ведь друзья, товарищи по работе «врагов», «разоблаченных» ими, знали, что в них нет ничего «вражеского». Массовый характер таких искусственно вызванных репрессий, порождая сомнения в справедливости Советского государства, наносил ему большой ущерб.

Что касается самих овеянных революционной славой органов ЧК, то простое устранение из них честных коммунистов считалось недостаточным. На их трагическом примере враги партии считали нужным «научить» остальных: преодолеть сомнения одних, запугать других, привлечь к себе третьих. Они смотрели вперед, эти авантюристы, — им надо было устранить надолго, навсегда свидетелей их преступлений. И они отнимали жизнь у ни в чем не повинных людей. Они хотели наглядно продемонстрировать, что каждый чекист, который попытается преградить им путь, будет уничтожен, как Игорь Кедров, — быстро и беспощадно. Многие замечательные советские разведчики и контрразведчики сложили головы в этой неравной борьбе с врагами партии и Советского государства.

Николай и раньше слышал обрывки таких историй, кровавых и трагичных. Но он, разумеется, не знал тогда, как не знали честные чекисты — а их было подавляющее большинство, — о всей грязной кухне, на которой — пока безнаказанно — вершили свои черные дела враги партии.

А пока — с ходом следствия — разрасталось, укреплялось убеждение Николая в том, что он столкнулся с чем-то огромным, сильным, чудовищным. Может быть, все это провокация врага? Ведь его коварство не знает предела — не раз развертывал враг такие чудовищные провокации, что сознание неискушенного человека не могло разгадать их, распознать их подлинный тайный смысл. Ведь истребление руководящих кадров Советской Армии во главе с талантливыми полководцами Михаилом Тухачевским, Якиром, Блюхером и многими другими было результатом чудовищной провокации, разработанной и осуществленной германской военной разведкой. Агенты фашистской разведки открыто бахвалились тем, что, подсунув Сталину — через Бенеша — фальшивые «доказательства» «виновности» военных, они добились истребления многих сот кадровых советских командиров, имевших боевой опыт гражданской войны. Когда он находился за рубежом, на опасной подпольной работе, до него доходили слухи об этой провокации. Но Николай не верил им. Чудовищной провокацией он считал не истребление красных командиров, а именно слухи о том, что их гибель — результат маневра врага. Как и большинство советских людей того времени, Николай верил в непогрешимость Сталина, считал, что он наделен сверхчеловеческой прозорливостью, ограждающей его и страну от ошибок и коварных диверсий врага. Да, контрразведка противника могла затеять сложную провокацию.

«Не может быть, чтобы провокация удалась», — думал Николай. Партии — он это знал — удавалось распутать истории и посложнее той, которая могла быть сплетена вокруг него. Правда должна победить!

Лишь несколько месяцев спустя поняли следователи свою ошибку. Стойко вели себя на допросах Борисов, Кузьмин, Иванов. Три коммуниста, крепко, дружески поддерживавшие друг друга, — это большая сила. Перед этой силой оказались бессильными провокаторы.

Кузьмина и Иванова убрали из камеры 101. Дальнейшую их судьбу Николай узнал значительно позже.

Есть счастье в битве

Все реже вызывал Кутинцев на допрос Николая. Теперь, во время их все более редких встреч, Николай чувствовал в поведении следователя растерянность. По инерции следователь еще задавал провокационные вопросы, но уже явно не надеясь на успех задуманной провокации.

Николай видел: подавлен, расстроен его следователь. Похудел. Часами высиживает на допросе, не задавая ни одного вопроса, тупо уставившись в пространство. Неужели ему уже ясно, что его подследственный ни в чем не виновен? Когда Николай обращался к нему с каким-нибудь вопросом, Кутинцев вздрагивал и, не отвечая, отсылал его в камеру.

Интуитивно Николай чувствовал: тяготит следователя отнюдь не проблема его успехов во французском — язык он окончательно забросил уже давно. Нет, дело тут явно не в этом. Что-то происходит там, на воле. Какие-то серьезные события в стране выбивают Кутинцева из привычной колеи, лишают покоя, заставляют — не впервой ли? — о чем-то размышлять. Видать, нелегки эти раздумья — не одна жизнь, наверное, на совести этого робота, если, конечно, у него еще осталась совесть.

Глядя на своего, теперь уже побежденного противника, Николай радовался. Выдержал. Не сдался. Не сломили. А ведь мог дрогнуть, упасть на колени, начать просить, умолять. И погибнуть — опозоренный, оплеванный, оскорбленный, униженный. Да, Николай, ты выполнил свой долг коммуниста-чекиста. Чекисты не сдаются. Сдаются их враги.

И тут же, туманными клубами, поднималась в душе тревога. Где Таня? Что с ней? Как она? Дети? Живы ли? Здоровы? Разумеется, ему — не осужденному преступнику, а только «подозреваемому» — не разрешали узнать об этом, чтобы усугубить, усилить, сделать невыносимой моральную пытку. Признаться, недобрыми, ох недобрыми глазами глядел в ту пору на Кутинцева Николай, хотя и знал: дело не только и не столько в нем. Это пешка, слепое нерассуждающее орудие. Впрочем, теперь в автомате зарождалось какое-то подобие мысли, какие-то чувства. Чувства ли? Скорее — страх за свою выхоленную, горячо обожаемую и тщательно ухоженную шкуру.

Радостные предчувствия волновали Николая, когда вечером сидел он в своей камере. Более вежливыми стали конвоиры, хотя они и не говорили ему, что умер Сталин, что в стране повеяло первыми запахами весны.

Сталин… Часто думал о нем Николай в эти четыре года. Сперва как о человеке, на которого — высшая, последняя надежда. Он все знает! Он не допустит жестокой несправедливости! Он разберется, поставит все на место. Но шли месяцы, годы, а ничего не становилось на место в горькой жизни Николая. И надежда сменялась упреком. Как можешь ты допустить, чтобы творилось твоим именем такое? Нет, партия и Сталин — это не одно и то же. Партия, как и народ, вечна. Партия — это самое чистое, самое лучшее, что накопило за века своей истории человечество. Как боятся нашей партии враги прогресса, враги человечества, видя, как на небывалые подвиги идут люди волей партии, во имя партии, ради ее победы, ради торжества огромной, захватывающей дух идеи счастья всего человечества. Партия строга. Партия требовательна. Но она не жестока и не бездушна. Она карает виновных и ограждает неповинных.

А может быть, все-таки так нужно? — подумал однажды Николай. Может быть, правы те, кто считает, что лучше пусть погибнут десятки неповинных, чем уйдет от ответственности, от заслуженной кары один виновный?

Как же быть? Наказывать невиновных, чтобы не ушли от кары виноватые? Или отпускать виноватых, чтобы не наказать безвинных?

Ни то, и ни другое, заключил Николай после долгих раздумий.

Нужно, чтобы не ушел от ответа ни один виновный. И чтобы не пострадал ни один неповинный. Только так может думать, так решать эту проблему наша партия.

Трудно? Да. А разве не трудно было отцам делать революцию? Отстаивать ее от душителей-белогвардейцев, Черчилля, его Антанты, японцев и американцев, пришедших было на землю Революции наводить мечом свои гнусные порядки. А разве не трудно было сотням, тысячам таких же, как ты, слугам народа, солдатам партии выполнять свой долг, погибать в застенках белогвардейских контрразведок, замертво падать в боях? Они смогли. Смог и ты — скромно, честно выполнять задания, работать вместе со своими друзьями-чекистами. Смог устоять в поединке с провокацией. Значит, сможешь ты, значит, смогут все делать так, чтобы всегда царила в мире Справедливость.

Предчувствуя близкую свободу, Николай часто заглядывал себе в душу. Как будешь теперь? Уйдешь в глубокую нору личных переживаний? Отдашься чувству обиды — чувству, собственно говоря, не очень несправедливому? Отойдешь в сторонку?

Ни в коем случае! Скорей в ряды партии! К друзьям, хотя, отгороженные от него высоким тюремным забором, и не могли они прийти на помощь ему. Нет, не было в Николае обиды. Была стальная, туго заведенная пружина. Вперед! Только вперед! Есть счастье в битве. Есть счастье в победе. Помнишь, что ответил Маркс на анкету?

— Ваше представление о счастье?

— Борьба!

Здесь, в тюрьме, ты боролся, здесь ты победил — ведь провокаторы — это враги едва ли не более опасные, чем агентура империализма. А победа над врагом — высшее счастье для человека.

Свобода пришла сразу. Во второй половине дня Николая «доставили» к новому заместителю министра государственной безопасности. Это был давний знакомый Николая по чекистской работе. Николай сидел в кресле в солидном приятном кабинете, с наслаждением вдыхая запахи дома, где работал не один десяток лет. Заместитель министра говорил с ним мягко и просто, не как с заключенным, а как с прошлым — и будущим — товарищем по работе.

— По указанию Центрального Комитета все дела на арестованных — осужденных и подследственных — пересматриваются.