Эстелла взглянула на нее глазами, казавшимися угольно-черными на бледном лице, и ответила:
— Вы знаете, что голубой — это цвет безумия?
Сарита промолчала, но взяла Эстеллу под руку. Они долго шли вдвоем, а Ланг плелся позади, пока Сарита не обернулась и не потянула его за рукав, чтобы он пошел рядом с ними.
— Знаешь, Кришан, — сказала Сарита, — теперь, когда я вижу вас вместе, я понимаю, как вы похожи.
Эстелла коротко рассмеялась и ответила:
— Да, когда-то мы действительно были похожи. Но теперь я такая уродина.
— Неправда, Эсси, — резко сказал Ланг, — не смей так говорить.
Эстелла посмотрела на него и еле слышно произнесла:
— Ты слышишь, она называет тебя Кришан, а не Кристиан?
— Слышу, ну и что? — раздраженно ответил Ланг и продолжил с неожиданной для себя самого горячностью: — Я люблю, когда она так меня называет. Я люблю в ней все.
Сарита сжала его руку, а потом побежала, потащив Эстеллу за собой, по грязной, серо-желтой траве, и Эстелла не противилась, правда, ковыляла тяжело и неуверенно, как подстреленная птица.
Пообедав в столовой, которая находилась в главном здании, они пошли осматривать пристройку. Потом отправились в палату Эстеллы, где она жила вдвоем с девушкой, которую на время отпустили домой. Эстелла села на кровать и рыгнула. Ланг подошел к окну, откуда открывался красивый вид на парк. Сарита сняла свитер и, подойдя к маленькому настенному зеркалу, стала причесываться щеткой, которую нашла на ночном столике Эстеллы. На Сарите были черное платье без рукавов, почти до пят, и грубые армейские ботинки.
— У тебя красивые подмышки, — сказал Эстелла.
— Спасибо, — спокойно ответила Сарита. — Можно я возьму у тебя пару шпилек?
Эстелла молча кивнула. Сарита подошла к ночному столику, взяла шпильки и вернулась к зеркалу.
— В Америке по телевидению запрещено показывать голые подмышки, — сказала Эстелла, — особенно небритые.
— Почему? — спросила Сарита.
— Не знаю, наверное, американцам подмышки напоминают влагалище.
Ланг оторвал взгляд от парка, залитого ярким весенним солнцем, и обернулся.
— Эсси… пожалуйста, — начал он, но Сарита сделала успокаивающий жест, и он замолчал.
— Хотя у тебя подмышки бритые, — продолжила Эстелла так же сухо.
Сарита ответила не сразу. Она отошла от зеркала — волосы ее были забраны в небрежный пучок на макушке — приблизилась к кровати, взяла Эстеллу за руку и сказала:
— Пошли, Эсси! Я видела в холле полку с настольными играми, может, поиграем во что-нибудь?
Потом они весь вечер играли в «Алфапет»[18], правда, по-фински. Часто, в ожидании своей очереди, Эстелла что-то нетерпеливо бормотала. Иногда она составляла непристойные слова, но чаще такие, которых, как уверял ее Ланг, не существовало, например, она придумала слово oudokki, якобы означающее «странный человек». Поначалу Ланг был неразговорчив и раздражен, но Сарита после каждой выдумки Эстеллы смеялась и хлопала в ладоши, и глаза ее, казалось, спрашивали Ланга: «А почему бы и нет?» Прошло довольно много времени, пока Ланг наконец не оттаял и тоже не начал смеяться. И тогда Эстелла посмотрела на него своими черными глазами и улыбнулась — немного криво и неестественно, словно уже толком не помнила, как это делается.
12
Ланг и Сарита вернулись в гостиницу только около десяти. Была пятница, и в гостиничном ресторане устроили танцевальный вечер. Чтобы не сидеть там, они заказали ужин и вино в номер. Они лежали полураздетые, ели горячие сандвичи по-охотничьи, запивали вином прямо из бутылки и болтали, но только о ерунде — о родинках, о кошачьих породах и привычке делать все в последнюю минуту. Когда они поели и составили тарелки на пол, Сарита устало сказала:
— Ну все, Ланг, теперь я хочу заняться любовью.
Но Ланг лег на спину и, глядя в белую пустоту потолка, произнес:
— Подожди. Я пока не могу.
— Что с тобой? — спросила Сарита и, осторожно вытащив его рубашку из брюк, погладила Ланга по животу.
[18] Аналог «Эрудита».