Мой Петербург: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Дома Петербурга

У каждого горожанина совершенно особенно и неповторимо отзываются в душе дома Петербурга. Днём они хранят о себе молчание. Всё заглушает шум и движение улицы. Но с наступлением вечера, когда начинают зажигаться окна, тайна домов слегка приоткрывается. Сквозь тонкие занавески можно различить старинную люстру, книги, портрет на стене…

Время изменяет быт дома, моды, привычки. Что остаётся? Дух петербургского дома. Его невозможно не отличить, не почувствовать. Хотя можно утратить или изменить до неузнаваемости.

Что же такое — петербургский дом? Где его начало? В тех ли полурусских, полуевропейских, наскоро поставленных первых городских жилищах? Или петербургский дом сложился значительно позднее…

Жизнь вещей дольше человеческой. Может быть, это они становятся хранителями дома. Сколько полинялых штофных кресел и диванов с сошедшею позолотою, портретов, писанных в Париже, столовых и каминных часов, фарфоровых пастушек, вееров исчезло в восемнадцатом столетии. Все эти безделушки, ширмы, карточные столы, посуда — всё это летело сквозь девятнадцатый век, теряясь во времени. Богатые дома с традициями, с налаженным бытом вдруг разорялись, шли с молотка. Но были и такие, что устояли под ударами времени, сохранив дух аристократического петербургского дома до начала нашего века. Часто они отличались не богатством, не роскошью, но поразительным уютом и удобством.

По воспоминаниям старожила, «…там роскошные вещи так приспособлены служению людям, так всё стоит на месте, кресла протягивают вам подлокотники, приглашая сесть, шкура белого медведя разостлана, чтобы окунуть в её шерсть пальцы, к тому же на ней бесцеремонно растянулась собака, всё так искусно устроено для удобства, уюта, а не на показ, что роскоши не замечаешь, она проста. Не блестят на столе серебряные сухарницы, потемневшие от древности (чистить не приказано), не блестит старинное золото на кольцах дам, блестят только белоснежная скатерть да салфетки…»

На рубеже веков Петербург становился всё демократичнее. Уже не было грани между аристократией, интеллигенцией и богатыми, но неродовитыми людьми. Дома врачей, адвокатов, инженеров, педагогов были похожими. Так складывался характер петербургского дома. Даже можно сказать: стиль. Непетербуржец назвал бы его холодным. Но более верное слово — сдержанный. Эта черта, свойственная характеру города, отличала и дома петербургских аптекарей, парикмахеров, кондитеров, ремесленников, рабочих…

Что могло быть общего между домами, где уклад жизни определялся старинными культурными традициями, и тесными жилищами, где день прожит — и слава Богу? Общей была городская жизнь. Праздники. Они входили во все дома. Так, перед Пасхой всегда мыли окна. Выставляли рамы, балконные двери.

писал А. Майков. Вместе с апрельским ветром в комнаты влетал пасхальный перезвон. Мастикой натирались полы. Квартиры наполнялись запахом куличей. Закваску для куличей в больших опарных горшках хозяйки и прислуга носили в аптеку. Там, за рубль, аптекарь капал в закваску одну каплю розового масла. От такой капли от куличей шёл замечательный аромат.

Общими для петербургских домов были и летние переезды на дачи или просто в деревню к родственникам. Потом наступление холодов, когда во всём Петербурге начинали топить печи. В небо поднимались дымы. Дрова одинаково потрескивали в мраморных каминах, и в изразцовых печах, и в печках-голландках. Между двойными рамами высоких окон в квартирах бельэтажа и маленьких окошек нижних и верхних этажей в петербургских домах на зиму укладывали цветную вату, ставили фаянсовые стаканчики с серной кислотой, чтобы стёкла не замерзали.

Есть в петербургских домах какая-то необъяснимая тайна. Почему появляется это странное чувство, когда ты входишь в дом, где никогда прежде не был, и вдруг понимаешь, что всё в нём знакомо? Запах этого дома, вещи, даже лица людей, смотрящие с фотографий на стене. Мне рассказывали — пожилые петербуржцы, что, когда болел их сын, к ним в квартиру в доме № 51 по Мойке приходил врач. В первое своё посещение, он вдруг остановился в дверях и, оглядывая комнату, невольно сказал вслух: «Всё точно так… И такая же люстра. И буфет стоит на том же месте, и книги… Всё точно так…» Что значили эти слова? Как это воспоминание было связано с его жизнью, судьбой?

Дух дома проникает в нас, как воздух. Он входит в подсознание помимо воли и всю жизнь потом отзывается в душе. Очертания комнат, окна, двери, лепка на потолке, настольная лампа, круг света от абажура, зеркало в раме, бой часов. И ещё снег, летящий за окнами, и краешек петербургского неба.

В каждом доме есть особые запахи. Праздничные и ежедневные. Праздничные — это запах пирога, жаркое в хлебной корочке на Новый год, мандарины, хвоя рождественской ёлки. В будни — запах утреннего кофе на кухне, мокрых зонтиков после дождя. Запах кофе в Петербурге совершенно особенный. Нигде больше кофе так не пахнет — ни в Москве, ни в Киеве, ни в Берлине. Может быть, это зависит от воздуха, от воды?..

У нашего города единственная, неповторимая судьба. Об этом так часто говорят, что перестают слышать. Ведь в понятии «неповторимый» есть не только гордость, но и горечь. Нам уже никогда не вернуться к петербургскому дому начала XX века. Но есть какая-то удивительная связь, непрерывное движение жизни города и такие совпадения, когда захватывает дух и голова идёт кругом. Как могли уцелеть кузнецовские тарелки и чашки, еще можно представить, хотя об этом думали меньше всего. Но как мог сохраниться дух петербургского дома? В двадцатые годы горели в печах венские стулья, целые гостиные, белые рояли, книги… Не потому ли так истончились в домах стены?

«Квартира тиха, как бумага, — пустая, без всяких затей», — писал в это время Мандельштам. В те годы еще никто не знал, что впереди город стережёт страшная война, блокада. И будут опять гореть книги, благо, что их всегда было много.

Удивительно, но осколки, на которые разбилась жизнь петербургского дома, всё-таки уцелели. Я помню, как в детстве мой отец, собираясь навестить родственников, взял меня с собой. Уже потом в адресном справочнике «Весь Петербург» я нашла нашу фамилию и адрес: Пушкинская, 10, кв. 100, номер телефона. И я вспомнила то единственное моё посещение этого дома. Это была квартира моего двоюродного прадеда. Пожилая надменная женщина, которая тогда нас принимала, была его дочерью и приходилась моему отцу теткой. Мне запомнилась обстановка комнаты. Старинное пианино с бронзовыми подсвечниками, ноты, книги. И, под стать обстановке, холодноватая сдержанность старой женщины. Какая-то в этом была тайна семейных отношений, судьбы. Тогда, в свои восемь лет я, зная, что дом моей матери погиб во время блокады, поразилась, столкнувшись так близко с каким-то далеким временем, которое продолжало жить, не замечая перемен. Старинные часы с маятником глубоким звоном заполняли паузы в принужденной беседе. Кузнецовские чашки и блюдо служили, как полвека назад.

Увы, жизнь в домах Петербурга уже давно отлилась в другие формы. Прибавилось комнат и стен. Больно смотреть, как рука или даже лицо амура на потолке перерезаны перегородками. Я помню громадный коридор дедушкиной коммунальной квартиры на канале Грибоедова, где дети устраивали катания на конторских счетах. А в бывшей хозяйской ванной на улице Белинского дети смотрели диафильмы. О этот волшебный миг, когда одна картинка сменяет другую! И ты замираешь от ожидания и что-то уже предчувствуешь. И темнота сближает тебя с волшебством, а голос читающего звучит откуда-то издалека. Как будто в другом мире остается вся квартира, бой часов, голоса на кухне. И вместе с тем, всё это происходит в одном измерении. Имя ему — петербургский дом.

Остаётся только удивляться, как долго в домах сохраняется присутствие тех, кто жил в них прежде. Дверные ручки, отполированные множеством прикосновений, газеты под обоями, иногда даже из прошлого века. А печи или камины? Сколько горожан согревалось их теплом, сколько маленьких петербуржцев прислушивалось к потрескиванию дров, к завыванию ветра в дымоходах! Потом, к сожалению, от печей и каминов стали избавляться. Это один из конфликтов города со своими горожанами. Пришлось дорого заплатить за прозрение. Не только потрясения войны, революции, голода приводили к невосполнимым утратам, но и такая печальная потеря понимания между городом и его жителями.

Но до сих пор в Петербурге сохраняются дома, где старые буфеты и книжные шкафы столетиями не сдвигались с одного места. Иной раз в белую ночь случайно можно увидеть через окно люстру, висящую низко над круглым столом посреди большой комнаты, наверное, гостиной. И тогда понимаешь, что эта люстра и стол там находятся так давно, что если их убрать, то даже прохожие на улице растеряются и станут спрашивать, что же изменилось.

Вот точно так однажды на улице Плеханова, ныне Каранской, я увидела через окно (штора была чуть-чуть отодвинута) комнату в полуподвальном этаже. За столом, освещённым лампой, сидел человек и читал книгу. И во всей обстановке, и в том, как человек сидел, и в лице его было что-то такое единственное, петербургское, существующее вне времени, что я до сих пор не понимаю, в окно ли я заглянула или в какое-то иное время — в довоенное или даже в прошлый век.

Каждый дом в Петербурге живет своей особенной жизнью. Где-то за стеной играют гаммы, неуверенная детская рука окунает пальцы в фортепианные клавиши. Хорошо, когда дом полнится детскими голосами. Для детей мир начинается в этих стенах. Для них это — модель мира, очень правдивая. Со всеми радостями и неурядицами, которые бывают в каждом доме. С именинными пирогами, с волшебством рождественской елки. Когда на ёлке горят настоящие свечи, она оживает. Таинственная, прекрасная, она живёт яркой жизнью тот недолгий срок, что отмерен ей праздником.

Так и в жизни петербургских домов есть дыхание, движение пламени. Оно то ярче разгорается, то сникает. Нынче антикварные лавки пополнились старинными вещами, посудой, даже мебелью. Это знак времени. Хотя дух петербургского дома существует не только в вещах. И даже вернее всего, не в вещах. Как-то раз мне пришлось побывать в одном доме, очень петербургском по первому впечатлению. Всё в нём было устроено безупречно. Старинные комнаты, двери, старинные вещи, посуда и петербургский пейзаж за окнами. Но что-то меня насторожило, показалось ненастоящим. Будто это была декорация для кинофильма. И оказалось, что дом меня не обманул. Вещи были подобраны в комиссионных магазинах. Они были из другой жизни, из других судеб. И только пейзаж за окнами был настоящим. Я и теперь не могу объяснить, в чём там было несоответствие и что же такое — тайна дома. Ведь иногда случается оказаться в квартире в новом районе, среди типовых кварталов. Войдешь в комнату — кажется, ничего особенного: стол, кресло, книги, клетчатый плед, пепельница на столе… И вдруг почувствуешь себя в петербургском доме.

Коренные петербуржцы, ленинградцы, уезжая из старых коммунальных квартир в центре города, перевозили с собой в новые районы дух петербургского дома. Ведь в нашем городе есть и совсем другие дома. К нам приезжают из других мест, привозят дыхание своего края, и это отражается на доме.

Дух своего дома увозили с собой в эвакуацию, в эмиграцию петербуржцы. И там что-то передавалось их детям.

К нам в гости заходил учитель, приехавший из Перми. Он родился и вырос на Урале, но родители его, ленинградцы, были эвакуированы во время войны. И он узнавал. Узнавал стены, двери, медные шпингалеты на окнах эркера. Как знакомому, улыбнулся старенькому штопору с деревянной ручкой. Сказал, что дома есть такой же. И даже вышел на площадку чёрной лестницы.

Чёрная лестница — удивительное явление. Как лепка на потолке в виде танцующих грифонов, медальонов, узоров модерна, как механические звонки в дверях, ещё сохранившиеся кое-где в городе, чёрная лестница осталась от устройства жизни бывшего доходного дома. Когда-то по чёрной лестнице прямо в кухню дворник приносил дрова. На нашей кухне до сих пор остался след на полу от большой плиты, которая топилась дровами.

Парадная лестница — широкая, удобная, с узором чугунных ограждений, с просторными площадками перед дверьми. Черная — узкая, но прочная, надёжная. Она как запасной выход, когда парадная почему-либо может выдать. Чёрная лестница молчаливо хранит свои тайны. Кто-то уходил по ней, спасая свою жизнь, когда в дверь с другой стороны требовательно стучали. Кто-то покидал своего возлюбленного. Днём по ней поднимались старьёвщики.

Теперь она утратила своё первоначальное назначение. Иногда на ней живут бомжи. А парадная захламлена теперь так же. Жильцы дома беззастенчиво выносят по ней мусор и даже пользуются для этого лифтом. Что лестницы, если одна комната нам заменяет кабинет, гостиную, спальню и детскую!

Наш сосед, физик-ядерщик, на кухне по ночам пишет диссертацию. А я печатаю на пишущей машинке в кладовке — бывшей комнатке служанки. Но до сих пор у всех гостей — у взрослых и особенно у детей — черная лестница вызывает необычайное любопытство и будоражит воображение.