Эпизоды за письменным столом: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

А мертвые все равно уже были мертвы, и ничто уже не могло их оживить. И потом — разве не были уничтожены также и миллионы немцев? И не лучше ли вспомнить, что творилось в мире в ту пору — кровавая сага из мрачной предыстории человечества, когда человек еще не был человеком, а вовсе не из двадцатого века, когда человек уже опять перестал им быть?»

Доктор Кемпнер проявил в своей книге уникальное знание материала и использовал громадный накопленный им практический опыт. Перед захватом власти нацистами он работал на высоких должностях в Министерстве внутренних дел Пруссии, а после крушения гитлеровского рейха — на важных постах в Нюрнбергском процессе, под конец — главным обвинителем в процессе по делу Вильгельмштрассе. Он — авторитетная фигура в международном уголовном праве и по приглашению Генерального прокурора участвовал также в дискуссиях по процессу Эйхмана в Израиле. Его книга отличается не только лаконичностью стиля, великолепным знанием дела, объективностью и личным знакомством с большинством упоминаемых в книге персон — как обвиняемых, так и свидетелей, — но также и великой любовью, не мешающей объективности: любовью человека к страдающим людям, любовью к справедливости. Она написана не для того, чтобы возродить ненависть и неприятие, а с одной-единственной целью: ничего не забыть, дабы это не могло повториться, ибо человек, по-видимому еще не так далеко ушел от своего кровавого прошлого, чтобы можно было предаваться слишком большим иллюзиям насчет долговечности понятий «справедливость» и «человечность».

Фронтальный анализ войны и мира

Те, кто полагал, что с кончиной Тысячелетнего рейха освобождение немецкой литературы произойдет моментально, как взрыв, испытали глубокое разочарование. Ничего подобного не случилось. Ни штурма, ни обвинения, ни мятежа. Тишина — и только потом, очень медленно, нерешительное, осторожное нащупывание пути к прошлому, да и там не к крайностям, не к рискованным экспериментам, а скорее к чему-то надежному, пусть и весьма посредственному, зато обладающему гарантией надежности.

Однако и от этого вскоре отказались; после многих лет глубочайшей неуверенности хрупкое очарование этого пути оказалось мимолетным. Теперь можно было бы предположить, что чудовищный переизбыток потрясений последних лет, когда один-единственный день мог стать материалом для целой писательской жизни, теперь насильственно пресечен, — но произошло нечто прямо противоположное: из-за того что эти потрясения внезапно соскользнули в прошлое, они какое-то время стали казаться странно нереальными и перекроили настоящее в призрачную пустоту. Слишком много всякого стряслось в этом прошлом, чтобы слово вновь могло служить своему делу, — а там, где его возрождение произошло быстро, как это случилось при нескольких первых попытках, оно было встречено с недоверием и почти всегда казалось слишком патетичным. Оно не соответствовало духу времени; но и нового слова тоже не было. Поначалу все подвергалось сомнению. Слишком многое рухнуло — как в городах, так и в душах.

Нужно было искать новые понятия и новые слова, причем искать глубже, чем раньше, и намного осторожнее, дабы не заплутать вновь в Лабиринте пестрых полуистин. Все было не так, как после Первой мировой войны. Тогда реакция на войну в драме, лирике и эпосе последовала быстро и бурно (Хазенклевер, Толлер, Леонгард Франк, Верфель, Эренштайн и др., экспрессионизм, новая живопись, хотя и в ту пору прошло еще десять лет, прежде чем хлынул поток высказываний о войне (не считая неизбежных генеральских мемуаров).

Но Вторая мировая война была другой. Она вызвала не возмущение, вопль, революцию, она была тотально проигранной войной не только потому, что рухнули наши города, а потому, что рухнули умы и души. Под самый конец она принесла еще один ужасный шок, а именно — осознание ее смысла, — не отрезвление, как в 1918 году, когда поняли, что сражаться было не за что, а во сто крат хуже — что сражались за убийц и преступников. И люди оставили после себя не опустошенное поле боя, как в 1918 году, когда на нем сохранялись еще кое-какие руины прежних понятий о чести, а скотобойню, где слепо, легковерно, неосознанно или сознательно они стали подручными мясников, чьи беззащитные жертвы исчислялись уже миллионами.

Это, а не въевшаяся в кровь и плоть боязнь высказаться, представляется мне одной из причин того, что немецкая литература молчала — слишком долго для нетерпеливого постороннего — и двинулась вперед медленно и спорадически, вернее, путем отдельных свершений. К этому добавилось еще и отсутствие примеров для подражания. Большинство крупных писателей в 1933 году эмигрировали; связь с ними оборвалась, многие в изгнании умерли, другие состарились, а когда вернулись, взаимное недоверие вскоре привело к отчужденности. Такие авторы, как Альфред Дёблин и Леонгард Франк, с трудом находили издателей, и даже Томас Манн и Карл Цукмайер вскоре предпочли остаться в Швейцарии.

Последним ощутимым обстоятельством теперь оказалось отсутствие евреев. В литературе Германии они были более важным фактором духовного равновесия, чем где бы то ни было, как борцы за демократию, свободу духа и прогресс, против провинциализма и армейского порабощения. После 1918 года евреи составляли большую часть авангардистов; теперь ощутимо не хватало их динамичности, смелости и международного размаха.

Так и случилось, что недавнее прошлое Германии многие годы не подвергалось увлеченному и масштабному рассмотрению, — рассматривались только отдельные случаи, да и то этот взгляд лишь изредка был прямой, чаще — косвенный, как бы «по касательной», или вообще дело ограничивалось молчанием. Только в последние годы появляется все больше произведений — романов, пьес и лирики, которые возвещают прорыв от стадии одиночек к открытому и бесстрашному наступлению по всему фронту.

«Брайничи, или Другая вина» сразу же доказывает необычайный талант автора. Здесь чувствуются не только мужество, энергия й решительность, но и мощная художественная хватка. Огромное достоинство книги в том, что сам подход к материалу у автора не журналистский или репортерский — если бы он был таков, она была бы одной из многих, — нет, автор смотрит на него как поэт.

Умение достичь этого при таком вопиющем материале делает книгу редкой и достойной внимания, ибо тут автор вдет узкой тропинкой по краю и легко может свалиться. Очень велика опасность стать невыносимым, если не обладаешь накалом чувств и одержимостью, чтобы расплавить шлаки предрассудков и переубедить. Фрик это делает. Ему веришь и там, где он повторяется (это его первая книга), прыгает выше головы и временами вращается вокруг собственной оси. Его искренность и тайна заражают. Невольно на память приходят «Войцек» Бюхнера[78], Дилан Томас[79], Брендан Бехан[80], молодой Фриц фон Унру[81].

Текст, состоящий из отдельных эпизодов, быстрая, резкая смена атмосферы и настроения, плотное, сильное, то и дело переходящее в балладное, а зачастую почти лирическое содержание придают книге большую наглядность и красочность и в то же время создают дистанцию, необходимую для того, чтобы персонажи не производили впечатления надуманных, — они вдруг стоят перед нами как живые люди, подобные мне и тебе, и от этого становятся еще более опасными.

Понятие вины тоже сбалансировано: обвинитель так же виновен, как и те, кого он обвиняет; благодаря этому становятся возможными зеркальные отражения, в которых раскаяние и возмездие неожиданно получают светлые блики, и малая правда так же жаждет самоутвердиться, как и большая, так что даже автор в конце концов не находит никакого другого выхода, кроме саморазрушения, которое и любому другому покажется здесь едва ли не само собой разумеющимся решением. Вероятно, существует и другое движение, — но то была бы другая книга, и остается надеяться, что Фрик ее еще напишет Он принадлежит к такой категории писателей, которых всегда было слишком мало в Германии. Его роман — весомое и захватывающее обещание.

Крупные и мелкие «сюрпризы» в моей жизни

Вопрос: Ваша фамилия не Крамер?

Ответ: Нет. Но это не помешало тому, что эта небылица широко разошлась по миру и поныне все еще принимается на веру.

В.: Вы ее не опровергали?

О.: А зачем? Я почти сорок лет никогда не опровергал того, что было обо мне написано, как бы ошибочно оно ни было.

В.: — Почему же?

О.: Все равно никто бы не поверил. Это один из первых уроков, усваиваемых человеком, имеющим успех. Когда это знаешь, избавляешь себя от волнений, адвокатов, лишних судебных издержек, язвы желудка и инфаркта. Газета всегда права — уже потому, что каждый день выходит снова. Что толку вам от одинокого уточнения, если его напечатают на двадцать четвертой странице вперемежку с объявлениями?

В.: Праща ли, что роман «На Западном фронте без перемен» был отвергнут многими издателями в Германии?

О.: Только одним, первым, причем одним из лучших. Он сказал мне, что в Германии больше никто не хочет читать о войне. Теоретически, вероятно, был прав он, а практически — я.

В.: И часто с вами случалось такое?

О.: Да. «На Западном фронте без перемен» был отвергнут и издательством «Putnam» в Америке. Издательство, которое потом его купило, завернуло мою вторую по известности книгу «Триумфальная арка» — там сочли, что никто уже не хочет ничего знать об эмигрантах из Германии. Издатель «Триумфальной арки» в Америке опять-таки отказался купить роман «Возлюби ближнего своего» по той же причине; а его потом выбрали «книгой месяца». Так оно и продолжалось. Все это «мелкие сюрпризы» моей жизни.

В.: Значит ли это, что издатели ничего не понимают в успехе книги?

О.: Нет. Скорее, это значит, что традиционное мнение — будто успех можно вычислить заранее — неверно. Иначе успехов было бы куда больше. Успех достигается, скорее, вопреки любой теории. Возьмите мои темы — бедные солдаты, еще более бедные эмигранты; мои издатели были, безусловно, правы, когда говорили: «Ну кого это может заинтересовать?»

В.: Чем же вы тогда объясняете успех своих книг?

О.: Я и сам точно не знаю. Вероятно, тем, что я — своего рода несостоявшийся драматург; то есть говорю с читателем напрямую, без обиняков. Все мои книги написаны, как пьесы. Эпизод следует за эпизодом. Автор в качестве Deus ex machina исключен; он не выступает ни как истолкователь, ни как всеведущий посредник. Я много раз пытался облегчить свой труд обычными мостиками переходов, описаниями и наблюдениями, но в конце концов всегда приходилось все это вычеркивать. События и персонажи должны были говорить сами за себя.

В.: Вы считаете, это легче или тяжелее, чем другие манеры письма?

[78] Бюхнер, Георг (1813–1837) — немецкий писатель и политический деятель.

[79] Томас, Дилан (1914–1953) — английский писатель и лирический поэт.

[80] Бехан, Брендан (1923–1964) — ирландский драматург, противник революционности и яркий бытописатель «дна».

[81] Унру, Фриц фон (1885–1970) — пацифист по духу и экспрессионист по художественной манере.