Она опять скрылась в доме. Опять принялась громыхать. Йоаким взял книгу, устремил взгляд на страницу. Но читать не смог. Немного погодя положил книгу на стол, встал, пошел на кухню, к Сюзанне.
— В чем дело? — Она обернулась к нему, с отбивалкой для мяса в руке. — Чего ты на меня уставился?
— Хочу спросить тебя кое о чем.
— Ну?
— Почему ты все время такая враждебная?
Она тяжело вздохнула:
— Пойми, Йоаким. Ты просто до невозможности обидчивый. Прямо как кисейная барышня. Слова тебе не скажи — сразу обиды. Я вынуждена без конца себя одергивать: ой нет, это сказать нельзя, нет-нет, и это нельзя. Скоро вообще рта раскрыть не посмею. Короче говоря, жить с тобой не сладкий мед, так и знай.
— Ты постоянно меня пилишь. А я понятия не имею, что сделал не так.
— На днях этот паршивый отпуск кончится, и все пойдет на лад, — жёлчно бросила Сюзанна. — Ты избавишься от необходимости каждую минуту смотреть на нас.
На тебя, мысленно уточнил Йоаким. Это была правда, но слишком жестокая, чтобы произнести ее вслух. В голове царила пустота, как всегда во время их уклончивых разговоров. Эти разговоры не поддавались контролю. Незаметно для него меняли направление, и внезапно он оказывался в кромешном аду, пожалуй вполне заслуженно, потому что по сути своей натуры стоял неизмеримо выше ее. В итоге оставалось только поднять беспомощные руки и сдаться.
— Сюзанна, скажи мне хоть словечко, — попросил он.
— Вот псих! — буркнула она. И, помолчав, добавила: — Про что сказать-то?
— Не важно. Первое, что придет в голову.
Она вздохнула, собираясь с мыслями. Йоаким напряженно ждал, в молчании. Я весь внимание, думал он. Вот сейчас я раскроюсь. Наконец Сюзанна проговорила:
— Шел бы ты отсюда, а? Мне надо закончить уборку.
Наутро зарядил дождь. А через день они собрали вещи и отправились домой.
Часть II
10
Новая жизнь вместе с Сюзанной продолжалась уже несколько лет. Прежнее холостяцкое существование отошло так далеко в область воспоминаний, что он даже детство помнил лучше, чем его. Правда, покой и тишина еще не забылись. И чистота тоже. Теперь передняя была заставлена грязными сапогами и мешками с мусором, которые надо было вынести на помойку. Дизайнерские стаканы переколотили с ужасающей быстротой. Соседи жаловались на шум в квартире. Машина изрядно подызносилась. Якоб научился ходить, сказал первые слова. Этот карапуз с рыжеватыми волосами и бледными щечками тихонько бродил по комнатам, теребил провода, хватал компакт-диски, книги, стереоустановку. Кожа у него словно чуть светилась изнутри, лобик всегда был на ощупь слегка влажный, а когда его заставали за чем-нибудь недозволенным, он по-особенному поднимал взгляд. Любовь к мальчугану порой захлестывала Йоакима с такой силой, что он, сидя на работе, готов был уронить голову на стол и разрыдаться.
Просыпался Якоб всегда в половине шестого, а поскольку Сюзанна отнюдь не принадлежала к числу жаворонков, Йоаким вставал вместе с ним, варил овсянку, брился, Якоб же ходил за ним по пятам и что-то лепетал, негромко, жалобным голоском; наконец, все было готово, и начиналось лучшее время дня. Время на кухне. Оба сидели за раскладным столом — Якоб на высоком детском стульчике, в нагруднике, — и завтракали, пока остальные спали. Йоаким разговаривал с сынишкой о всяких важных вещах. Рассказывал, о чем пишут в газетах и как сварить вкусную овсяную кашу. Рассказывал о своей работе, о школе, где училась Дитте. Якоб отвечал ему тем же. «Читал» вслух книжки-картинки, лаял, мяукал, пищал как мышка, сдвинув соску в уголок рта.
Этот час был первой из четырех больших радостей в жизни Йоакима. Вторая радость — выйти утром из дома, приехать в контору, закрыть за собой дверь и заняться делами. Третья — забрать Дитте из продленки, сидеть рядом с ней в автобусе по дороге домой, меж тем как девочка болтала о том о сем и рисовала на запотевшем стекле, потом сунуть ключ в замок, крикнуть «Привет!», услышать, как Якоб бежит ему навстречу, подхватить мальчугана на руки, прижаться холодной щекой к его теплой, круглой щечке. Четвертая — уйти из дома и под именем Андерса С. Юста водвориться в белой гостинице на Водроффсвай.
Йоаким побывал там уже ровным счетом семь раз.
Свой вылазки туда он планировал заранее. Обилием постояльцев гостиница явно не отличалась, тем не менее номер он заказывал по телефону, заблаговременно. А Сюзанне говорил, что едет на курсы. Углубляться в подробности не было нужды, она подобными вещами не интересовалась. В назначенный день он прямо с утра вырывался на свободу. В папке лежали чистое белье, туалетные принадлежности и хороший роман. С папкой под мышкой он шагал в город. Шел на Стрёйет, заглядывал в магазины, покупал разные мелочи. Пачечку хорошего чая, коробку пирожных в кондитерской. Еженедельник, а не то и журнал по убранству жилища. Букет красных тюльпанов. Затем шел в гостиницу, располагался в заказанном номере. Окружал себя домашним уютом. Доставал из мини-бара стакан, ставил в него цветы, заваривал чай, убирал белье в комод, а роман клал на письменный стол. Напускал воды в ванну и лежал там этак полчасика, довольный, праздный. Пар наполнял маленькое помещение. Он поднимал руку, смотрел на красную распаренную кожу. Я могу думать о чем заблагорассудится, говорил он себе. О чем угодно. Здесь нет никого, кроме меня, Йоакима.
И он думал о своенравной пятнистой собаке, которую держал в детстве.
Йоаким появился на свет, когда родителям было уже за сорок, — поздний и единственный ребенок в семье. Тихий, спокойный. Остальные дети на их улице, застроенной виллами, играли на опушке рощи в футбол или в прятки, а он предпочитал сидеть в комнате — играл в конструктор «Меккано», читал про Вторую мировую войну, собирал телеграфный аппарат Морзе, который в конце концов действительно заработал и стал для него поистине безумным увлечением. От родителей требовалась готовность отвечать на все его многочисленные депеши, а ведь общение по телеграфу отнимало массу времени. Битых полчаса пройдет, пока спросишь, надо ли выпить какао и можно ли посмотреть по телевизору «Господа и слуги»[3]. Нередко отец с матерью не понимали, чего он от них хочет, и отвечали совершенно невпопад: «Надень зеленые» или «Нет, это в будущий вторник». Приходилось снова идти к аппарату и сперва объяснять, что они недопоняли, а потом повторять вопрос. Так проходил не один час.
Родителям, однако, хотелось, чтобы он завел друзей среди сверстников. И они пытались выпроводить сына на улицу, к другим детям, говорили: «Пойди поиграй с ними. Смотри, как там весело». Когда после долгих увещеваний дверь за ним в конце концов закрывалась, оба испускали облегченный вздох. Но, глянув в окно, обнаруживали, что их отпрыск отошел от садовой калитки всего-то на метр-другой. Стоял там и смотрел, лишний, недоверчивый, не замеченный другими детьми, которые носились по улице, гоняя блестящую консервную банку.
Когда Йоакиму сравнялось одиннадцать, родители решили подарить ему собаку. Однажды воскресным утром все втроем поехали в Сёллерёд, где, судя по объявлению в газете, некое семейство предлагало на продажу щенков. Их провели на кухню, закрыли дверь. Возле батареи стояла громадная собачья корзина, а на полу кишели маленькие пятнистые щенки. Штук восемь или девять. Йоаким был совершенно ошеломлен. Он сел прямо на пол, и щенки тотчас принялись лизать ему руки и лицо. Тыкались в него влажными мордочками, скребли лапками по штанинам, сновали по нему и лазали. А один немедля куснул за руку. Правда, совсем не больно, и Йоаким позволил ему кусаться сколько влезет. Только смеялся все время. Редко он бывал так счастлив. Словно вдруг разом оттаял. Родители переглянулись.
«Ну что ж, Йоаким. Пожалуй, это как раз то, что нужно, — немного погодя сказала мама. — Остается только выбрать».
«Верно, — кивнул отец. — Так какого берем?»
Йоаким в замешательстве посмотрел на них, на коленях у него барахтались щенки.
[3] Популярный английский телесериал 70-х годов XX века.