На линии горизонта: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вместо ответа Юркины глаза остекленели, губы перестали шевелиться, и он приобрёл такой вид будто он, и правда, собирается улететь в другие галактики.

И тут началось обсуждение. Философ–геолог Яша значительно произнёс: «Есть объективная причина галлюцинаций, — стимулы для восприятия внешнего мира идут из раздражений нашей нервной системы. Карл Юнг считает, что такие явления связаны с архетипами психики». Геолог–старожил, Саша, выросший в Казахстане, добавил: «На самом деле известно, что смерчи могут переносить людей без всякого вреда для них, из‑за быстрого изменения давления». Пока все были заняты разговорами, Юрка сидел в ошарашенном виде, насупившись. Он был озадачен и не знал, как себя вести из‑за причастности к космическим явлениям и архетипам психики. Раньше когда его хвалили, он принимал снисходительно–игривый вид, был хвастливым, когда расписывал «хрустали» и осетров, заискивал, но — это были его естественные состояния, а вот сейчас? Теперь незадумчивый Юрка вдруг задумался, но для этого актерства не хватало, и он выглядел глуповато–важным. «Юрка, что ты себе в голову забрал, будто Ленина видел! Эка важная птица», — усмехался дядя Вася. И Юрка, который всегда простодушно болтал, на этот раз, наливая в миску борща, ни слова в ответ не произнёс.

«Здрасьте», глядя на Юркину задумчивость, осмелился досказать окончание своей присказки: «…а жена лежит с другим — до свиданья!»

Но Юрка не желал расставаться со своими грёзами о пришельцах и причастности к чудесам, архетипам, космическим явлениям. Как только все уходили из кухни, он бросал всё и бежал во весь дух в своём обычном виде за сопки в сопровождении Василия Ивановича. Они вместе разглядывали последствия смерча, искали окурки, записки, следы, замысловатые знаки. Юрке так хотелось найти какие‑нибудь свидетельства прихода инопланетян, что он перестал днём укладываться спать, и только бегал на поиски. Но кроме щепок от бочки ни он, ни Василий Иванович ничего не обнаруживали. При виде щепок от бочки, стимулы для восприятия внешнего мира не раздражали нервную систему и не вызывали объективных галлюцинаций. Непонятные явления остаются притягательными и волнующими всю жизнь.

Когда мы вернулись в Агадырь сдавать материалы, рассчитываться, Юрка был ещё тихий и важный, помалкивал и даже на прощальном ужине всех работников экспедиции ни словом не обмолвился про пришельцев, видно, боялся, что буровики его побьют из зависти. Но уже через день повеселел и самодовольно ходил в компании агадырских красавиц, — не знаю, чем он их развлекал, какие он им диковины рассказывал, но девки упоительно смеялись и даже визжали.

Сезон закончился. Юрка получил от Бориса Семеновича желанную характеристику для заграничного плаванья и уплыл. В Агадыре ходили слухи, что он куролесит где‑то под океанами на подводной лодке «Двенадцать хрусталей» и обланжирует макароны по— флотски луком–шарлот. И ещё поговаривали, что видели Юрку в Кремле, будто бы он встречал делегацию из Африки кланялся и пил водку. «Ну, один к одному Юрка!»

— «Нет, это не Юрка, он — не пьёт!»

А пса Василия Ивановича, откормленного Юркой всеми способами, шофёр дядя Вася обменял на барана, и пёс Василий Иванович стал караулить отару овец, которые слушались его беспрекословно и восхищались его умом и смелостью.

Донской казак в Вирджинии

В те дни, когда горы «Париж» коснулись первые прикосновения осени, раскрасив гору такой свободнонеобузданной кистью и такими невиданными красками, мы познакомились с русским человеком, донским казаком, живущим по соседству.

Воспоминание моей первой американской осени в Вирджинии было иным, чем в России: там — в бабье лето белые нити, неизвестного происхождения, носятся по воздуху: по верованиям язычников, один из славянских богов покрыл всю землю паутиной, а тут — набросил на всю землю царский плащ чистой музыки, звенящей в красках осенних листьев: белые тополи, фиолетовые ясени, сахарные клёны, лоскутовые деревья, сусальное золото карликовых берёз.

Не только американских осенних красок не доводилось мне видеть в России, само собой разумеется, но и человека, русского крестьянина, владеющего землёй по своему усмотрению, хоть я и деревенская: мне попадались одни колхозники, а независимых хозяйственных тузов — «кулаков» с величием и достоинством, энергично кормивших Россию и Европу хлебом, я встречала только высмеянными, отрицательными образами в литературе и в кино, на картинках, и высланными в Агадырь в Казахстан, но уже без ничего. — Революционная мораль не позволяет богатеть одной личности, и всех «кулаков» в 20–е — 30–е годы разоряли, прогоняли, всё отбирали, выравнивали, восстанавливая справедливость, и высылали голыми— босыми в Сибирь и Казахстан. Оставшись без таких знающих толк в хозяйстве людей, коммунистическая Россия стала покупать зерно в Америке, — пусть в Америке богатеют, не так обидно, а мы будем воспевать хлеб и колоски в стихах, в искусстве, возвышаясь над меркантильным, прагматичным миром.

На свадьбе сына нашей знакомой Наташи Питерсон, опять же «русско–китайского» происхождения, родившейся в Китае в русской семье, бежавшей через пекинские ворота и живущей в городе Роноке, среди приглашённых были люди, говорящие по–русски.

— Кто они такие? — спросила я у Наташи.

— Это Сергей Наугольнов. Он родился в станице на Дону, попал в плен к немцам, и сейчас живёт в Америке с женой Аней и дочкой Валей. Я его зову «донской казак». Я вас представлю, — сказала Наташа, — и тут же познакомила.

Сергей был низкого роста (про таких в простонародье говорят: метр с кепкой), коренастый, крепко скроенный человек в пиджаке с рукавами, закрывающими руки, в брюках, морщинами волочившихся по полу. Сергей был похож на движущийся прочный квадрат: черты лица чёткие, определённые, квадратные, рот крепкий — прорезан одной линией. Его лицо было преисполнено такого внутреннего значения, как у людей, про которых говорила моя бабушка: «Самостоятельный!»

Узнав, что мы русские, Сергей оживился, замахал руками, обрадовался так, будто встретил своих родственников или «столетних» друзей, и немедленно пригласил нас в гости: русские быстро знакомятся.

— Приезжайте ко мне. Я вам свою пропертю покажу. Чего только нет у меня! Я… хвастаться не стану, но я тут — богаче всех! — размеренно произнёс он, по–украински произнося букву «г» в слове «богаче» и обнажая рот, в котором не было некоторых зубов. — Аня, посмотри, это — русские! — обратился он к подошедшей красивой статной женщине, с головой, покрытой кружевной накидкой рыжесургучного цвета с пропущенной ниткой волочёного золота, в точности такой, какой моя рязанская бабушка убиралась, когда ходила в церковь.

— Милости просим! — произнесла Анна, слегка наклонив голову вечным жестом цариц. Если бы вы увидели этот наклон–полупоклон! Екатерина Вторая! Королева Виктория! А потом… замедленное поднятие головы, возвышающейся надо мной, над Сергеем, над всеми. Пройдут века, а это движение останется, — «с походкой, со взглядом цариц!»

Мы немедленно воспользовались приглашением Сергея — посмотреть его «пропертю,” захватив детей и приехавшего к нам друга — геолога Толю из Колорадо.

Позвонили и поехали: интересно, как живёт–поживает беззубый, раскулаченный «донской казак» в Америке?! Приехал: из немецкого плена, без образования, без родственников, без единого английского звука, без денег, без всего, голо–босо–раскулаченный?

Поехали вдоль предгорий Чёрных гор и примыкающих к ним хребтов Голубых, в предместья города Ронока, не переставая восхищаться раскраской холмов и дорогами, то разрезающими эти холмы до самой мантии, то взлетающими на кручи с открывающимися видами звенящих пепельно–серых далей, с длинными перспективами куполов и нежными переходами света. Кажется, дышат вы–пуклости этих сладострастных холмов! Кружатся… Раздвигаются… Веселятся!

Звенящая перспектива холмов… Так можно назвать не нарисованую ещё картину.

Дорога опустилась в долину реки Ронок и пошла кружить по усадьбам с помещичьими домами, именьями. Боже ты мой, какие дома! Я никогда не видела таких домов, разве что нарисованными на картинках— илюстрациях. Дорога внезапно зашла в тупик, подведя нас к кирпичному трёхэтажному особняку с шатровой крышей и белыми колоннами.

— Ребята, вы заблудились! — сказал Толя, и мы остановились, чтобы проверить адрес. Пока Яша с Толей смотрели в карту, я рассматривала архитектуру дома. Вдруг, между колонн, появляется наш Сергей и кричит:

— Сюды! Сюды! Парковайтесь!

К дому подводила лестница, на широких ступенях которой стояли гигантские гипсовые вазы с растущими в них розами. С одной стороны — розы медно–красного цвета, а с другой — чисто белые махровые розы, все ветки которых были усажены большими, твёрдыми шипами, загнутыми серпами вниз. Каким‑то непонятным образом, — видимо, на специально подогнутых палочках, — розы образовывали купол — арку. Под куполом из живых роз мы поднялись к двери, лучше — к воротам с двумя белыми колоннами с одной стороны и с двумя белыми колоннами — с другой.

То, что предстало моему взору после закрытых дверей, сразу и по порядку описать невоз–можно; и я опишу без всякой последовательности: большая гостиная комната — парадная зала, с высо–кими потолками и венецианскими окнами, украшен–ными резьбой, представляла самое разнообразное собрание всего, что есть на свете из моих детских представлений — грёз о красивом; начиная с лапчатых петель на дверях, с углублёнными, выдавленными на них, вместо гербов, узорами и фигурами лазоревых лебедей.

В лазурно–атласном камзоле С малиновой розой в руке.

Прямо на стене висел тончайший гобелен — откуда? — на котором разноцветным шёлком выткана была красавица в алом платье с венком, сплетённым из лилий и роз. Моя Кронштадтская мадонна! Рядом, через пролёт окна, — висела репродукция: Иисус Христос, спускающийся с небес, а под ним — скрещённые грузинские шашки с резьбой, украшенные украинским расписным рушником.