История крестовых походов: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Можно предположить, что для многих рыцарей начала XII века первый крестовый поход был единственным в своем роде, им трудно или даже невозможно было представить себе, что такой уникальный благодатный шанс покаяния может быть предоставлен еще раз. После 1102 года они вернулись к традиционной практике благочестия. Возможно, дальнейшие исследования покажут, что такая же картина наблюдалась И в период между 1149 и 1187 годами и что только начиная с третьего крестовые походы стали частью повседневного существования.

В любом случае ситуация в период между 1102 и 1146 годами объясняет, почему святой Бернар проповедовал второй крестовый поход как уникальную возможность спасения, предоставляемую каждому, гкто возьмет крест: «[Бог] показывает себя нуждающимся, или делает вид, что нуждается, в нашей помощи, а на самом деле все время хочет помочь нам в нашей нужде. Он хочет, чтобы в нем видели должника, дабы Он мог уплатить тем, кто борется за него, им причитающееся: Прощение грехов и вечную славу. Именно поэтому я называю вас благословенным поколением, вас, которые родились во времена искупления и живете в год, приятный Господу, год великого ликования». Речь Бернара об индульгенции была великолепна: «Возьмите знак Креста, и вы получите отпущение грехов, которые исповедуете со смиренным сердцем. Материя [из которой сделан крест] недорого стоит, если ее продать, но если нашить ее на верное плечо, она стоит царства Божия». Однако предлагаемая им интерпретация была преждевременной. Папы еще очень настороженно относились к новому богословию покаяния, согласно которому никакой акт покаяния не может сам по себе полностью искупить грехи. Только через 50 лет Иннокентий III поддержал точку зрения Бернара. В его понтификат индульгенция перестала быть обещанием награды за искупительный покаянный акт, она стала гарантией Божьей благодати, милосердия и любви, ведь только Бог по великой милости своей мог принять покаяние и простить грехи. Не будет преувеличением сказать, что лишь в XIII веке индульгенция стала тем, что она есть, когда ее сформулировали на понятном людям языке (хотя и оставались еще нерешенными многие связанные с ней вопросы, в частности, Фоме Аквинскому пришлось отвечать на вопрос о том, с какого именно момента она вступает в действие).

С самого начала люди, ощущая себя заключенными в мир греха, из которого нет выхода, понимали, что крестовый поход дает им возможность очиститься и начать новую жизнь. Составлявшиеся ими дарственные грамоты выдержаны в тоне смирения и покаяния. Графы и бароны в самоуничижительных выражениях отказывались от имущества или прав, которые они оспаривали у Церкви или захватили силой. Становясь паломниками, представители знати, конечно, не хотели оставлять дома людей, и особенно членов религиозного сообщества, имевших к ним претензии или обиды. В 1101 году Эд I Бургундский вместе с главными своими вассалами «прибыл на собрание капитула монастыря св. Бениня Дижонского… и, сидя в окружении монахов… я исправил те несправедливости, которые чинил до сих пор. Я признал свою вину и, взывая к милосердию, попросил отпустить мне грехи. В случае же моего возвращения [из крестового похода] я пообещал не совершать в будущем дурных поступков». Похоже, что он устроил подобную же церемонию и в Жеврей-Шамбертене, где отказался от несправедливой тяжбы с тамошними клюнийскими монахами.

Приготовления к крестовым походам всегда проходили в атмосфере раскаяния. Во время второго крестового похода поговаривали о том, что король Франции Людовик УП-взял крест либо в печали по тем, кто погиб, когда сгорела церковь во время его нападения на Витри в 1144 году, либо для того, чтобы искупить свой отказ признать нового архиепископа Буржского. Король германский Конрад III принял крест под впечатлением проповеди святого Бернара Клервосского, слушая которого, он осознал, что и его не минет Страшный Суд. Филипп Глостерский принял обет после болезни, которая остановила его от совершения убийства на почве кровной мести, а Гумберт де Боже — после того, как в видениях он услышал, что должен изменить свое поведение. Покаянные настроения достигли апогея, когда западный христианский мир испытал шок после захвата Иерусалима Саладином в 1187 году. Тон был задан папским посланием «АисНса СгетепсН», объявлявшим третий крестовый поход: «На всех нас лежит долг признать наши грехи и искупить их добровольным очищением, обратившись к Господу Богу нашему с раскаянием и делами благочестия; и мы должны начать с исправления самих себя и потом обратиться к злобе и предательству врагов наших». Далее в послании крестовый поход представляется как «возможность раскаяния и творения благих дел». И после этого повсюду началась проповедь этого похода в тех же покаянных тонах. Неудивительно, что и шестьдесят лет спустя нежелание крестоносца оставлять кого-либо в обиде на себя заставило короля французского Людовика IX назначить монахов-следователей для сбора И рассмотрения жалоб на королевских чиновников, а Жана де Жуанвиля — созвать свой феодальный суд для выслушивания всех обид, которые возникали бы у его вассалов.

К этому времени, однако, проявились и кое-какие новые веяния. «Он прибыл наиболее благородно из всех, поскольку галеры его были украшены и снизу и сверху ватерлинии изображениями его герба… На галере было не менее 300 гребцов, каждый с щитом, на котором красовался его герб, и к каждому щиту был прикреплен вымпел с вышитым золотом гербом. И по мере его приближения казалось, что галера летела, когда гребцы вели ее вперед, и казалось, что молнии сверкают на небе при шелестении вымпелов и звуках цимбал, барабанов и сарацинских труб». Так Жан де Жуанвиль описывал прибытие в Египет Жана д'Ибелина, графа яффского. Папы не одобряли пышность и роскошь — в посланиях о втором и третьем крестовых походах содержались строгие указания на этот счет, однако развитие светской рыцарской культуры, в которой христианство в своем мирском (в отличие от чисто церковного) аспекте сочеталось с военными и аристократическими традициями, усиливало такие всегда присущие крестоносному движению тенденции, как стремление к чести и к славе. Начиная по крайней мере с четвертого крестового похода, ькрестоносное движение стало куртуазной «авантюрой», приключением, высшим достижением рыцарской доблести. В крестоносное движение, ставшее неотъемлемой частью европейской жизни, были привнесены светские идеалы; равновесие между понятиями священной войны и рыцарскими подвигами нарушалось.

Может быть, конечно, крестоносное движение и всегда было более мирским, чем духовным, каковым рисуют его исторические свидетельства. Большинство повествовательных памятников о первом, втором и третьем походах принадлежат перу представителей духовенства, и только в XIII веке после появления цикла о крестовых походах «Рыцарь лебедя», вошедшего в канон рыцарской литературы, рыцари — Жоффруа де Виллардуэн, Робер де Клери, Конон де Бетюн, Тибо Шампанский, Жан де Жуанвиль — обрели свой голос как в стихотворных, так и в повествовательных описаниях походов. Развитию светской рыцарской культуры способствовали три фактора. Первый — практика экспедиций на Восток рыцарей, не принимавших крестоносного обета. Начало традиции оказания помощи Святым Местам или христианским поселениям положили в 1099 году Гальдемар Карпенель де Даргуар и Вильгельм V де Монпелье. В конце XIII века наиболее известным рыцарем-некрестоносцем, воевавшим на Востоке, был Жоффруа де Сержен. Подобная практика продолжалась вплоть до XVI века, примером чему служит помощь рыцарям-госпитальерам на Родосе. Такие действия характеризовались в преждевременно куртуазных тонах, начиная, по крайней мере, уже с 1120-х годов, когда временное пребывание где-то после 1102 года в Святой Земле Карла Фландрского (Карл Благо Фландрии) описывалось языком, более свойственным XIV веку, и называлось «рrouesse» (рыцарская доблесть) в служении Богу. После того как его посвятили в рыцари, Карл отправился в Иерусалим «и там, подняв оружие на языческих врагов нашей веры… боролся за Господа нашего Иисуса Христа и… посвятил Ему первые плоды своих трудов и подвигов».

Вторым фактором было усиление роли вассальных отношений в наборе участников крестовых походов. Конечно, вассальные отношения всегда играли в этом важную роль, однако во времена ранних крестовых походов не менее важное, а может, и более существенное значение имели семейные связи. В первый крестовый поход целые группы крестоносцев посылались знатными и рыцарскими семьями и семьями кастеллянов — смотрителей замков в Лимузене, Фландрии, Лотарингии, Провансе, Иль-де-Франсе, Нормандии и Бургундии, например графами бургундскими и кастеллянами Монтлери из Иль-де-Франса. Из пяти сыновей графа бургундского Вильгельма Сорвиголова трое отправились в крестовый поход, а четвертый, папа (Пасхалий) {имя папы в оригинале книги пропущено. — Автор OCR} II, проповедовал поход 1120–1124 годов. В крестоносном движении приняли участие и внуки Вильгельма. Три члена рода Монтлери отправились в первый крестовый поход вместе с удивительно большим количеством членов родственных семей, из которых семья Шомон-ан-Вегзен послала четырех крестоносцев, Сен-Валери — трех, Бруа, Ле-Бурк де Ретель и Ле-Пюис — по два, а Куртене и Понт-Эшенфрей — по одному. Два поколения этого рода в то время выставили в общей сложности двадцать три крестоносца и поселенца, из которых шесть стали первыми фигурами на Латинском Востоке.

Приверженность целых семей крестоносному движению прослеживается также и в вопросе о расходах. При необходимости получения наличных денег семьи соглашались на заклад земель. Можно сказать, что многие из них разрабатывали наиболее разумную линию поведения, продавая имущество (такое как церкви и десятины), их право на которое и так все чаще оспаривалось по мере роста реформаторского движения. Вероятно, для решения подобных вопросов родственники собирались на семейные советы. Сообщение об одном таком совещании сохранилось в бретонском документе. Крестоносец Тибо де Плоасм сообщил своему брату Гильему, что без финансовой помощи он вынужден будет продать свое наследство. Гильем не хотел, чтобы брат потерял свою часть поместья, и достал нужную сумму, продав часть доли в мельнице, которая и так уже была заложена. Некоторые другие довольно сложные сделки дают основания полагать, что им предшествовали внутрисемейные совещания. Гуго де Шомон-сюр-Луар, владетель Амбуаза, заложил в 1096 году свои владения кузену Роберу де Рошкорбону; сверх того его дядя по материнской линии дал племяннику значительную сумму денег. Танкред, норманнский рыцарь из Южной Италии, обошелся без продажи своей доли наследства, потому что ему помог деньгами его опекун. Саварик де Вержи купил феод своего племянника и немедленно заложил его, чтобы дать последнему денег. Перед отбытием со своим сыном Жоффруа из Туара Фантен оставил одну часть своих земель жене, а другую — Жоффруа, последний же немедленно продал ее матери.

Можно найти объяснения тому, почему некоторые семьи были как бы предрасположены к участию в крестоносном движении. Это — давние семейные традиции паломни— скому монашескому движению и сочувствие реформаторскому церковному движению, почитание некоторых конкретных святых. Жены часто приносили с собой в семью мужа традиции своего рода. Из четырех сестер Бургундского графского дома три были женами первых крестоносцев, а четвертая стала матерью участника крестоносного движения. Хотя, вероятно, клан Ле-Пюис обладал своими собственными подобными традициями, небезынтересно, что мать семейства была одной из четырех сестер Монтлери, которые все были женами или матерями крестоносцев. По этому пути последовали и обе ее дочери.

Конечно, и в XIII веке семьи не потеряли своего значения, и крестоносные традиции, передававшиеся из поколения в поколение, продолжали подчинять себе тех, кто был в состоянии взять крест, но, когда феодальные отношения достигли своего пика, наиважнейшим фактором стали сеньориально-вассальные связи. Это повлияло даже на образ Христа, каким его представляла крестоносная проповедь, всегда принимавшая во внимание настроения своей аудитории. Если раньше Христос, как правило, сравнивался с отцом, потерявшим свою наследственную долю и призывающим своих сыновей вернуть ему ее, то теперь все чаще перед слушателями возникал портрет властелина, требующего от своих подданных выполнения службы. Образ Христа-властелина можно найти уже в песне времен второго крестового похода: «Господь был тяжко опечален потерей своего наследия. Он желает испытать друзей своих и вассалов своих на верность. Если кто-либо имеет феод от сеньора своего и бросает сеньора, когда тот подвергается нападению и теряет свое наследство, такой вассал по всей справедливости должен быть лишен феода. Вы владеете своим телом, своей душой и всем, что есть у вас, по благосклонности высшего императора; сегодня он призывает вас на помощь в бою и, хотя не связаны вы с ним по феодальному закону, он предлагает вам такие богатые награды, как отпущение всех грехов ваших, как бы тяжко вы ни согрешили и какое бы наказание ни заслуживали, и как жизнь вечную, что должны вы поспешить на помощь ему по доброй воле».

Третьим фактором стали крестовые походы в другие регионы. Полные энтузиазма крестоносцы часто рвались воевать на нескольких фронтах. Леопольд VI Австрийский участвовал в крестовых походах в Испанию и в Лангедок, воевал в третьем и пятом крестовых походах и принял крест для участия в четвертом. Французский рыцарь Петр Пийар сопровождал Людовика IX в обоих его походах на Восток и участвовал в походе Карла Анжуйского в Южной Италии. К XIV веку среди рыцарей распространилось мнение, что географический регион их крестовых подвигов — вещь второстепенная, важнее всего — бороться с врагами Христа, где бы те ни находились. Они проявляли «странное безразличие к тому, где и с кем воевать». Естественно, не все другие театры войны имели те же традиции паломничества, что и Иерусалим.

В начале XIII века мы видим попытку руководителя крестоносного движения в Прибалтике создать культ Матери Божьей в Риге, распространяя миф о том, что Ее вдовья часть наследства (как бы в параллель отцовской доле наследства Христа) — это земли ливонские. С течением времени в крестоносном движении произошло смещение центра тяжести с освобождения или защиты Иерусалима (пли вообще помощи Святой Земле) на защиту христианского мира вообще. Кампании помощи Христианской республике (как часто называли христианский мир) все чаще и чаще производили впечатление войны в защиту государства, а не войны как акта благочестия. В XIV веке действия крестоносцев в Северной Африке или в Европе характеризовались понятиями служения Христу своей доблестью (ргоиеззе), почти лишенной покаянного смысла.

Вполне возможно, что самый знаменитый пример кризиса крестоносного движения после 1291 года — падение ордена тамплиеров, описанное в главе 9, — способствовал частичной секуляризации движения. В обвинениях, предъявленных тамплиерам, говорилось, в частности, что они якобы отрицали божественность Христа, Его распятие и даже сам крест. Их обвиняли в том, что при ритуале вступления в орден они плевали на распятие, топтали его ногами и даже мочились на него. Подобные обвинения были бы ужасны в любом христианском обществе, но тогда они представляли еще и особо резкий вызов идее, лежащей в основе крестоносного движения, и традициям, основой которых были власть Христа и образ креста. Французское правительство предало эти обвинения широкой гласности, и обществу предстала отвратительная картина известного ордена, претендующего на воплощение в традиционной религиозной форме идеалов крестоносного движения и в то же время богохульственно отрицавшего свои же собственные основы. Эти обвинения, безусловно, нанесли сильный вред крестоносному движению.

По мере своего превращения к XIII веку в непременный атрибут средневековой жизни крестоносное движение становилось и менее радикальным. Светские рыцарские идеалы способствовали некоторому размыванию революционной идеи, заявленной в 1095 году. Понимание войны как акта покаяния и благочестия, конечно, оставалось и даже продолжало проповедоваться, хотя и во все более декоративной форме, рыцарями-госпитальерами на Мальте вплоть до XVIII века. Но оно уступило ведущее место более традиционному образу военного служения Христу. Идея покаянной войны, одно из наиболее радикальных направлений европейской мысли, была слишком неудобной для того, чтобы обеспечить себе постоянное место в богословии и практике христианского насилия.

Глава 5

Песни

МАЙКЛ РАТЛЕДЖ

Литература всегда отражает проблемы своего времени, в противном случае ее никто не читает; иначе говоря, она не может стать популярной. Но в средние века слова «литература» и «популярный» означали не совсем то, что означают сегодня. Например, песни первой и второй мировых войн становились популярными благодаря массовому распространению либо через ноты (что подразумевало не только всеобщую грамотность, но и немалое число людей с музыкальным образованием), либо через концертные залы, либо через граммофонные пластинки и радиозаписи. Однако эти песни вряд ли можно назвать «литературой», хотя они и были очень популярны. С другой стороны, никто не будет оспаривать литературные достоинства военных стихов Уилфрида Оуена и Руперта Брука или же таких романов, как «На Западном фронте без перемен», «Молчание моря» и «По ком звонит колокол», хотя они и не стали столь популярны, как песни, то есть не распространялись так же широко и быстро.

В средние же века в силу ограниченной грамотности литература отражала заботы и интересы лишь грамотного класса: того класса, который и создает и читает литературу. «Популярный» означало популярность в аристократических кругах — при дворах, в замках. «Литературой» тогда называлось все то, что писал для своих стушателей образованный человек. Существовала еще и литература на латинском языке, предназначенная для высокообразованных чиновников и клириков. Но ни она, ни «официальные» жанры, такие, как хроники, история и анналы, не будут рассматриваться в этой главе. Нас интересует только то, что люди считали развлечением, то есть слышали, видели на сиене и т. п., хотя это и не исключало назидательных, пропагандистских и просветительских функций материала.

Четыре первых крестовых похода совпали по времени с периодом бурного развития во Франции и Германии литературы на национальных языках, в которой нашло отражение и крестоносное движение. Этот период называли «Возрождением XII века», что вполне справедливо, по крайней мере в отношении литературы. Во Франции и в Германии появляются произведения героического эпоса — самую старую известную нам французскую эпическую поэму «Песнь о Роланде» почти наверняка можно датировать временем первого крестового похода. «Сhanson d`Аntioche» («Песнь об Антиохии»), рассказывающая об осаде этого города в 1098 году, дошла до нас к двух версиях — французской и провансальской. «Сапso de la Crotzada» («Песнь о крестовом походе») повествует на провансальском языке о событиях Альбигойского крестового похода. Сохранились и более традиционные исторические описания, например сочинения Робера де Клери и Жоффруа де Виллардуэна.

Старофранцузские эпические поэмы именуются «жестами» или «Рассказами о деяниях» — «Сhansons de geste» (geste — деяния, подвиги, совершенные одним или несколькими героями или целым родом). Вопрос о том, насколько верно эти поэмы отражают крестоносное движение, является спорным. Действие наиболее известной и самой ранней поэмы «Песнь о Роланде» основывается на действительном историческом событии. В 778 году Войска Карла Великого возвращались из Испании после удачной военной экспедиции. В Пиренейских горах в Ронсевальском ущелье на арьергард Карла напали либо баски (по сообщениям хроник IX века), либо мавры из Сарагосы (по словам арабского хрониста XIII века Ион аль-Асира) и перебили франков, причем погибли сенешаль Эггихард, начальник королевской гвардии Ансельм и маркграф Бретонской марки Роланд. Сегодня, по прошествии стольких столетий, уже трудно сказать точно, были ли нападающие маврами и насколько серьезен был бой. В «Песне о Роланде» единичное военное столкновение превращено в крупную конфронтацию между империей Карла и силами ислама, которая заканчивается завоеванием Сарагосы и насильственным крещением ее жителей.

В «Песни о Роланде» нет ни одного упоминания о крестовых походах, и не раз приводились обоснованные аргументы в пользу того, что образ мусульман в этой поэме никак не соотносится с тем, что знал поэт XI века о мусульманах в Испании или в Палестине. Тем не менее представленный в «Песни о Роланде» образ мусульман как чудовищ и идолопоклонников имеет параллели и в других произведениях. Более того, мы вполне допускаем, что автор «Песни» понимал, что его произведение может использоваться и в пропагандистских целях. Однако надо признать, что в старофранцузском эпосе конкретные указания на крестовые походы в Палестину очень редки.

В тот же период существовала литература на народных языках, в которой тема крестовых походов появилась примерно с середины XII века. Это — так называемые «крестовые песни». К сожалению, «крестовых песен» времен первого крестового похода не сохранилось, но от этого периода вообще очень мало осталось написанного на народном языке. Самые ранние известные нам песни относятся ко второму крестовому походу или к Реконкисте, они написаны на старопровансальском или старофранцузском языках. Неоднократно вспыхивали споры о том, что такое «крестовая песнь», и действительно, песен, в которых крестовый поход был бы главной темой, очень немного. И все же во многих дошедших до нас произведениях крестоносное движение играет роль либо одной из тем, либо аллегории. Сохранилось 106 таких песен на провансальском языке, около 40– на французском, 30 — на немецком, 1 — на испанском и 2 — на итальянском. Признавая трудность точного определения «крестовой песни», мы будем для простоты называть так любую песню, в которой упоминаются крестовые походы, будь то походы на Восток, в Испанию, во Францию или в Италию.

Говорить о крестовой песне как о жанре невозможно — упоминания о крестовых походах можно найти в произведениях различной поэтической формы. Среди наиболее ранних песен, написанных провансальскими трубадурами Маркабрюном и Серкамоном, известны сирвенты (строфические песни на политические или общественные темы пли же направленные против личных врагов) и разновидность пастурели (лирические пьесы, изображающие встречу поэта с девушкой, оплакивающей отсутствие своего возлюбленного). Позднее появляются канцоны — любовные песни (например, песни смотрителя замка Куси [1188/1191] и почти все немецкие песни), плачи по павшим героям (например, плач Гаусельма Файдита по Ричарду I Английскому [1199]), похвалы типа «Сетования о монсиньоре Жоффруа де Сержене» (1255/ 1256) Рютбёфа и тенсоны (спор или прение), такие как «Гостил я в раю на днях» (1194) Монаха Монтаудонского. Как мы видим, нет никаких указаний на то, что поэты создавали новые формы или жанры специально для того, чтобы говорить о крестовых походах.

Со времени второго крестового похода сохранилось очень мало песен — одна на французском языке и, может быть, десять на провансальском. В этих песнях и в тех, которые сохранились от нескольких последующих десятилетий, о походах в Испанию говорится так же часто, как и о походах на Восток. Начиная с 1160 года значительно возрастает количество и популярность трубадуров и пх северных коллег труверов; соответственно о третьем и четвертом крестовых походах сохранилось гораздо больше песен и стихов. Большинство «крестовых песен» немецких миннезингеров также относятся к этим походам. А в южнофранцузских песнях встречаются завуалированные намеки и на альбигойские войны. Походы XIII века отражены в целом ряде песен, главным образом — французских и немецких.

Если утверждение, которым начинается эта глава, справедливо, то можно и не задаваться вопросом, почему крестовые походы так часто упоминаются в песнях трубадуров, труверов и миннезингеров, тем более что некоторые из поэтов сами были известными крестоносцами. «Крестовые песни» писали как руководители походов (например, Тибо IV, граф Шампанский, и Фолькет, епископ Тулузы во время Альбигойского похода), так и крупные магнаты (например, Конон де Бетюн и Г и де Куси) и простые рыцари. К тому же благосостояние многих трубадуров зависело от щедрости владетельных крестоносцев. Например, трубадур Раймбаут де Вакейрас в песне-послании к Бонифацию Монферратскому напоминает о былых благодеяниях последнего и о том, как они вместе участвовали в осаде Константинополя. В стихах, воспевающих героем крестовых походов, часто встречаются упоминания об их щедрости. Хорошим примером сказанного служит диалог монаха-трубадура Монаха Монтаудонского с Богом. Бог спрашивает монаха, почему он не попросил помощи короля Ричарда:

В песне упоминается пленение Ричарда королем Австрии. Леопольдом, когда Ричард возвращался в 1192 году из Акры. Схожая идея, выраженная в таком же шуточном тоне, встречается и в стихотворении парижского поэта Рютбёфа:

Рютбёф жалуется на то, что в результате крестового похода Людовика погибли те, кто оказывал поэту материальную поддержку.

Могущественные покровители поэтов и сами поэты не только следили за происходящими событиями, но и часто сами участвовали в них. Однако это не единственное объяснение тому, что крестовые походы играли столь важную роль в куртуазной поэзии этого периода.

Ведь для участия в крестовых походах необходимы были именно те качества, на обладание которыми претендовали все знатные бароны и графы и которые отличали их от людей, принадлежавших к другим социальным группам. А поскольку существовала прямая связь между знатным происхождением и землевладением, то некоторые из этих качеств можно назвать феодальными. В их число входили верность сюзерену, следование вассальному долгу аuxillium (вооруженная помощь при нападении врагов) и сопsillium (советы и отправление правосудия). Причем крестоносное движение чаще всего описывается именно в таких понятиях. В Святой Земле видят законную территорию Господа, которую захватили разбойники и которую вассалы обязаны вызволить любыми способами. Если они этого не сделают, то они изменят своему феодальному долгу. В одной из песен (1189 год) говорится: «…Проклят должен быть тот, кто покинет своего сеньора в беде». А самая ранняя известная нам «крестовая песня», датируемая примерно 1145–1146 гг. (автор неизвестен), описывает эту ситуацию еще яснее:

(«Рыцари, счастливы вы, что Господь Бог воззвал к вам о помощи против турок и альморавидов, которые совершили против Него такие бесчестные дела. Они беззаконно захватили Его феоды, и мы лолжны это оплакивать, ибо впервые именно там совершались Господу службы и признавали Его господином».[7])

[7] Здесь и далее прозаические пересказы песен даются в переводе с английского.