— Ты познакомился? — спросил Плавицкий.
— Еще вчера имел удовольствие…
— Единственное мое дорогое дитя! Сам понимаешь, только ради нее и живу я.
Дверь приоткрылась, и молодой голос спросил:
— Можно?
— Можно! Можно! У меня Стах, — отвечал Плавицкий.
Марыня с соломенной шляпкой, перекинутой на лентах через руку, стремительной походкой вошла в комнату и, поцеловав отца, протянула руку Поланецкому. В розовом ситцевом платье выглядела она очень стройной и хорошенькой. Что-то праздничное, воскресное было во всем ее облике, от нее будто веяло свежестью этого ясного погожего утра. Волосы у нее слегка растрепались, щеки зарумянились — она была само воплощение молодости. Ее оживленное лицо показалось Поланецкому красивей, чем вчера.
— Сегодня обедня начнется немного позже, — обратилась она к отцу. — Каноник сразу после службы уехал на мельницу причащать Святковскую. Она совсем плоха. Так что у тебя есть еще полчаса.
— Вот и хорошо, — сказал Плавицкий. — А пока познакомьтесь со Стахом поближе. Ей-богу, вылитая Анна! Впрочем, ты ведь ее не видела. Завтра он, Марыня, будет нашим кредитором, если пожелает, но сегодня — он наш родственник и гость.
— Чудесно, — отвечала Марыня, — значит, проведем воскресенье весело.
— Вы так поздно легли вчера, — заметил Поланецкий, — а сегодня к заутрене поехали!
— К заутрене ездим я да повар, чтобы с обедом успеть, — ответила она непринужденно.
— Я забыл вчера: вам кланяется пани Эмилия Хвастовская, — сказал Поланецкий.
— С Эмилькой мы уже полтора года не виделись, но переписываемся довольно часто. Я слышала, она с дочкой собирается в Райхенгалль.
— Да, на днях уезжают.
— Как девчушка?
— Очень рослая для своих двенадцати лет, но бледная. Вообще вид у нее нездоровый.
— А вы часто видаетесь с пани Эмилией?
— Довольно часто. Это почти единственный дом в Варшаве, где я бываю, она очень симпатичная.
— Скажи, мой мальчик, — перебил Плавицкий, беря со стола пару свежих перчаток и кладя в боковой карман, — чем ты, собственно, занимаешься в Варшаве?
— Я, как теперь принято говорить, коммерсант. У меня торгово-посредническая контора на пару с неким Бигелем. Мы покупаем и перепродаем зерно, сахар, лес, вообще что придется.
— Я слышал, ты — инженер?
— Да, техник. Но мне не удалось найти работу на фабрике после заграницы, вот я и занялся торговлей, тем более что немного в этом разбирался, все-таки четыре года был компаньоном Бигеля, хотя дела-то вел он. Но узкая моя специальность — красильное дело.
— Как ты сказал?
— Красильное дело.
— Чем только в нынешнее время не приходится заниматься, — глубокомысленно заметил Плавицкий. — Но я не ставлю тебе этого в вину. Важно старинные семейные традиции блюсти, а работа, она не унижает человека.
Поланецкого, который при появлении Марыни пришел в хорошее расположение духа, развеселила «grandezza»[55] Плавицкого.
— Ну и слава богу, — откликнулся он и улыбнулся, показывая крепкие белые зубы.
Марыня улыбнулась в ответ.
— Эмилька — кстати, она тоже вам симпатизирует — писала мне о вашем уменье вести дела.
[55] важность (ит.).