Двинулись вперед, а за ними следом и казаки. Но те шли медленней, так что вскорости значительно отстали, а потом и вовсе исчезли из глаз.
Богун с Заглобой, оба призадумавшись, молча ехали рядом. Заглоба дергал ус, и видно было, что он усиленно работает мозгами, соображая, вероятно, как бы из всего этого выкрутиться. Временами он вполголоса что-то ворчал под нос или поглядывал на Богуна, на лице которого попеременно выражались то неукротимый гнев, то печаль.
«Просто диво, — размышлял Заглоба, — что этакий красавчик девку даже не смог заморочить. Правда, он казак, но ведь и рыцарь же знаменитый, и подполковник, которого рано или поздно, если только он к мятяжникам не примкнет, дворянством пожалуют, что опять же только от него самого и зависит. И хоть пан Скшетуский — достойный кавалер и собою тоже хорош, но с этим пригоженьким атаманом красотой ему не сравниться. Ой, возьмут же они за чубы друг друга, когда повстречаются, ибо и тот, и другой забияки, каких мало!»
— Богун, а хорошо ли ты знаешь пана Скшетуского? — внезапно спросил Заглоба.
— Нет! — коротко ответил атаман.
— Крупный у тебя с ним разговор будет. Я однажды видел, как он Чаплинским дверь отворял. Голиаф это насчет питья. И битья тоже.
Атаман не ответил, и опять оба предались собственным мыслям и собственным огорчениям, вторя которым пан Заглоба время от времени бормотал: «Так-так, ничего не попишешь!» Прошло несколько часов. Солнце покатилось куда-то к Чигирину, на запад, с востока потянул холодный ветерок. Пан Заглоба снял рысью шапчонку, провел рукою по вспотевшей лысине и повторил еще раз:
— Так-так, ничего не попишешь!
Богун словно бы очнулся ото сна.
— Что ты сказал? — спросил он.
— Я говорю, что стемнеет скоро. Далече нам еще?
— Недалече.
Через час и в самом деле стемнело. К этому времени, однако, они уже въехали в лесистый яр, и, наконец, в дальнем просвете блеснул огонек.
— Разлоги! — внезапно сказал Богун.
— Так! Бррр! Знобит меня как-то в яру этом.
Богун остановил коня.
— Подожди! — сказал он.
Заглоба глянул на его лицо. Глаза атамана, имевшие свойство светиться в темноте, горели теперь, как факелы.
Оба долгое время неподвижно стояли у кромки леса. Наконец издалека донеслось лошадиное фырканье.
Это люди Богуна неспешно выезжали из лесу.
Есаул подъехал за распоряжениями. Богун что-то шепнул ему на ухо, после чего казаки опять остановились.
— Поехали! — сказал Богун Заглобе.
Спустя минуту темные контуры усадебных построек, сараи и колодезные журавли сделались видны их взорам. В усадьбе было тихо. Собаки не лаяли. Огромный золотой месяц висел над строениями. Из сада долетал запах цветущих вишен и яблонь, везде было так спокойно, ночь была такая чудная, что не хватало разве, чтобы чей-нибудь торбан зазвучал под окошком прекрасной княжны.
В некоторых окнах еще горел свет.
Оба всадника подъехали к воротам.
— Кто там? — окликнул их ночной сторож.
— Не узнаешь, Максым?
— Никак, ваша милость! Слава богу!
— На вiки вiкiв. Отворяй. А что у вас слышно?
— Все добром. Давно, ваша милость, в Разлогах не были.