Л. Н. Толстой . Письмо к Л. Д. Семенову (19.11.1909): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

19 Ноября 09 г. Ясная Поляна.

Благодарю вас, милый брат Леонид, за ваше хорошее письмо. Часто с любовью и умилением вспоминаю про вас, сказал бы — с завистью, если бы зависть могла быть свободна от недоброго чувства, чувство же мое к вам всегда самое любовное. То чувство, которое вызывает во мне мысль и воспоминание о вас, это, скорее, сожаление и раскаяние в том, что, когда я мог, я не избрал того чистого и прямого пути, по которому вы идете, и вместе с тем радость за то, что вы идете по этому пути, и горячее желание о том, чтобы не сходили с него, продолжая делать то лучшее дело и для себя, и для многих и многих, которое только может делать человек. Помогай вам бог, в самом прямом смысле этого выражения. Радуюсь тому, что есть такие люди, как вы, которые показывают нам, что мы должны были делать и не сделали. И удивительное дело, чем больше такие люди обличают нас, тем больше их любишь.

Теперь ответы на ваше письмо. То, что вы говорите о выдуманных художественных сочинениях, совершенно справедливо, я всей душой согласен с вами и не могу даже пытаться писать, как прежде, в этом роде — так это мне чуждо. Если могу что писать в этом роде, то описание пережитого. Насчет пения стихов остаюсь при своем мнении. Не говорю, чтобы это было худо, но думаю, что чтение книг мудрых и святых людей и беседы о прочитанном с бОльшей выгодой для души могли бы заменить или хоть чередоваться с пением. Кроме того, в пении именно божественных стихов есть опасность холодного, внешнего, обрядного отношения к религиозному сознанию. Пение светских, веселых песен я бы предпочел пению стихов.

Со вторым: о приписании особенной, исключительной важности не только Библии, но и Евангелию, я совсем не согласен. Я не беру на себя смелость убеждать своими доводами такого, живущего вполне духовной жизнью, как вы, человека, но, любя вас, очень бы просил вас самому строго и свободно подумать об этом. Вы пишете, что то, что вы извлекаете из этих книг, из непонятных простому уму мест в этих книгах, дает вам веру и силу жить, как вы живете. Вспомните, что чудеса браминизма, буддизма, магометанства, так же иносказательно объясняемые, дают веру и силу жизни тем, которые им верят. Во имя таких учений идут на мученичество. Верно знает человек, что то учение, которому он следует, истинно только тогда, когда учение не только доступно по своей краткости и простоте всем людям, но и несомненно признается всеми людьми за истину, когда оно одно и то же во всех великих учениях мира и не нуждается ни в каких разъяснениях, толкованиях, иносказаниях, когда оно все, как сказал Христос и как иными словами, но то же самое говорили все великие учители истины, все оно — в любви к богу, к высшему совершенству, и к ближнему, ко всем людям одинаково. Все же, что сверх этого, то если не губительно вредно, как это часто бывает, то уже наверное не нужно. Вот я сказал, что не буду приводить доводов, а кажется, привожу их. Оправдание мое, и то отчасти, только в том, что я не привожу доводов о вопросах, в которых мы расходимся, а привожу только общие соображения. Во всяком случае простите.

О третьем, о ваших мыслях в дневнике, о писаниях сестры Добролюбова и о его книге, которую не знаю и очень, очень желал бы прочесть, разумеется, высказал бы свое искреннее суждение и почти наверное получил бы от общения с этим большую поддержку и радость. Укажите мне, где достать книгу Александра. А свои дневники и М. Добролюбовой пришлите, если можно. Между нами не может быть разногласия в том, что одно существенно, а что это существенное — лучше не называть, вы знаете это так же, как и я. Еще раз спасибо за письмо.

Братски целую вас.

Л. Толстой.

Примечания:

Письмо, на трех листках большого почтового формата, написано на пишущей машинке, вероятно, под диктовку, но проверено самим Толстым, который собственноручно подписал его и внес в текст несколько вставок и поправок. Ко мне (Н. Лернеру) оно перешло от покойного А. И. Фаресова, которому подарил его сам Л. Д. Семенов.

Леонид Дмитриевич Семенов (род. в 1880 г.), внук известного географа П. П. Семенова (Тян-Шаньского), был в 900-х гг. студентом-филологом Петербургского университета, принадлежал к группе «академистов» и на товарищеских сходках выступал в консервативном духе, помещал в «Новом Пути» модернистские стихи, которые нравились Г. И. Чулкову и А. А. Блоку (последний написал сочувственную рецензию на собрание его стихов, вышедшее в 1905 г.), и бывал в кружке Мережковского и Зинаиды Гиппиус. Под влиянием событий того бурного времени он отстал от академизма, сошелся с социал-революционерами, примкнул к крестьянскому союзу и принял участие в революции 1905 г. За агитацию среди крестьян был арестован в Курской губернии и жестоко избит при попытке бежать. Вскоре, сойдясь с А. М. Добролюбовым (сестра которого, Софья, была невестой Семенова, также подвергалась преследованию за политическую деятельность и умерла в тюрьме), увлекся христианством и опрощением, стал жить и одеваться, как мужик, ушел в народ и бросил литературную работу, считая ее ненужной и даже вредной. После революции 1905 г. Леонид Семенов, занимаясь черной работой то на фабриках, то в батраках у крестьян, около трех лет скитался по России, преимущественно по сектантским углам Калужской, Симбирской и Рязанской губ., и знакомился с учением и бытом скопцов, «людей божиих», бегунов. Значительное влияние оказал на него Толстой, но еще бОльшее А. М. Добролюбов. «Брат Леонид», как он себя называл, даже всеми своими движениями и манерами был похож на своего друга и учителя Добролюбова. Знавший его в ту пору (1908 и следующие годы) толстовец Молочников рассказывает: «Лицо его производило обаятельное впечатление, — овальное, бледное, с небольшой черной бородкой, красивым орлиным носом, высоким лбом и темными, мягкими, умными глазами» («Свет и тени» — «Толстой и о Толстом», вып. 3, М. 1927, стр. 83). На крестьян его речи и образ жизни производили сильное впечатление, и популярность его была велика. Так, «решив отказаться от военной службы, он в то же время опасался, оставаясь в деревне, вызвать смуту, если бы его стали брать насильно: крестьяне чуть не боготворили Леонида» (Молочников, там же). За этот отказ ему пришлось просидеть два года в тюрьме. В 1917 г., при разгроме усадьбы его родителей (близ села Мураевки, Данковского уезда, Рязанской губ.), он был убит, как говорят, случайно, выстрелом какого-то пришлого, неизвестного солдата (В. Ф. Булгаков, «Лев Толстой в последний год его жизни», М. 1920, стр. 192). Через сектантов-толстовцев Семенов познакомился с Толстым, у которого не раз бывал и который очень полюбил его. Толстой написал краткое предисловие к его рассказу «Смертная казнь» («Вестник Европы» 1908, сентябрь) и охотно переписывался с ним. В печати до сих пор известны только четыре письма Толстого к нему (1908–1909 гг.), но их было гораздо больше. Мало к кому Толстой относился так умиленно и нежно. «Как вы счастливы, милый друг, — писал он Леониду (6 июня 1908 г.), — что вы в ваши годы избрали тот путь, который вы избрали. Да, для того, чтобы быть в состоянии делать то, в чем сущность всей нашей жизни, — любить бога и братьев-людей, надо прежде всего узнать этих братьев, их жизнь. А любить с высоты своих палат и верховой лошади — или обман, или страдание и стыд… Только тогда, когда вместе ползаешь на четвереньках, станешь в то положение, в котором можно начинать любить». Говоря о «ползании на четвереньках», Толстой вспомнил рассказ Семенова о том, как он работал в угольных шахтах, «по неделям в самой ужасной, душной атмосфере, ползая на четвереньках, по колени в воде, толкая, согнувшись по пояс, в подземных галлереях, вагонетки с углем» (Ю. О. Якубовский, «Л. Н. Толстой и его друзья» — «Толстовский Ежегодник 1913 г.» отд. III, стр. 41) «Я больше, чем желаю любить всякого человека, полюбил вас», — писал ему Толстой в другой раз (8 августа 1909 г.). В начале ноября 1909 г. Толстой писал Ю. О. Якубовскому: «У вас был Добролюбов, а у нас на днях был Леонид Семенов, оставивший мне самое благодетельное и глубокое впечатление. Как ни тяжело чувствовать свое ничтожество в сравнении с таким и, слава богу, многими и многими такими же людьми, радость сознания того, что есть такие люди, превышает тяжесть стыда за свою дурную жизнь» («Толстовский Ежегодник 1913 г.», отд. II, стр. 147). Одобряя избранный Семеновым путь, Толстой боялся, как бы для него не оказалось пагубным мистическое направление добролюбовцев, к которому Толстой относился отрицательно, несмотря на свое глубокое расположение к самому Добролюбову. Весьма характерны его слова о Семенове, сказанные в 1910 г.: «добролюбовец, но сильный, хороший, значительный человек» (А. Б. Гольденвейзер, «Вблизи Толстого», т. II, М. 1923, стр. 137). О том, что писал Семенов Толстому о художественном творчестве (вероятно в письме, на которое публикуемое нами служит ответом), Толстой вспомнил в начале мая следующего года: «А Леонид Семенов писал, что когда он читал крестьянам художественные произведения, то они спрашивали: „А что, это правда?“ И если он отвечал им, что это вымысел, то на них это уже не производило никакого впечатления… Рассказ должен быть правдивым описанием или притчей, но для притчи нужно глубокое содержание» (Булгаков, «Лев Толстой в последний год жизни», стр. 192). Сам Толстой давно уже, с самого начала своего «опрощения», склонялся к тому же убеждению, которому, впрочем, никак не мог последовать на практике. Еще в 1894 г. он писал Н. Н. Страхову о повести В. Микулич «Мимочка», что с наслаждением читал «это настоящее писание, не выдуманное, не фальшивые бумажки» («Переписка Л. Н. Толстого с Н. Н. Страховым», Спб. 1914, стр. 457).

Не менее, если не более, был извилист жизненный путь Александра Михайловича Добролюбова, который так же, как Семенов, вышел из рядов интеллигенции (род. в 1876 г.), тоже прошел через литературное декадентство (сборник стихов и прозы «Natura naturans — natura naturata», 1895 г.), буддизм, эстетизм, ницшеанство, дешевый сатанизм и культ смерти и, ища мещанских «искусственных раев», пробовал опьянять себя гашишем и опием, носил костюм «вроде гусарского» и, по словам своего почитателя и панегириста (В. В. Гиппиус, «Александр Добролюбов» — «Русская литература XX века», под редакцией С. А. Венгерова, изд. «Мир», вып. III), — «говорил намеренную чепуху» (чему лучшим подтверждением служит другая его книжка — «Собрание стихов»). Учился Добролюбов так же, как и Семенов, на историко-филологическом факультете Петербургского университета, но курса не кончил; по слухам, ему пришлось удалиться из университета после того, как его проповедь самоубийства возымела неожиданный успех среди товарищей (один покушался покончить с собою, а другой действительно застрелился). Изведав все эти дороги, Добролюбов увлекся политической агитацией и даже был судим, но и к политике скоро остыл, а затем стал последователем Толстого. Как и Семенов, он отказался отбыть воинскую повинность и повел в этом духе усердную пропаганду, что и привело его в тюрьму. На почве толстовства Добролюбов ушел в народ и долго бродил по России. Под влиянием знакомства с мистическим сектантством он несколько отошел от подлинного толстовства и основал особую секту. На шаткие, мистически настроенные умы некоторых крестьян и нескольких малообразованных представителей полуинтеллигентных слоев Добролюбов умел действовать сильно. Его мистицизм был особенно не по душе Толстому, который вообще находил, что «малейшее допущение чудес уже лишает религию той простоты и ясности, которые свойственны истинному отношению к богу и ближнему» (письмо к Христо Досеву 17 марта 1908 г.). «Лев Толстой, — говорил Добролюбов — все хочет объяснить и понять холодным рассудком, он не признает чуда, не верит в его возможность. Но откровение выше разума, а потому мы должны стремиться достигнуть того состояния, при котором будет возможно откровение». В этом убеждал он и самого Толстого, которого навещал в Ясной Поляне, но Лев Николаевич не мог зайти так далеко, как его почитатель, и упорно не поддавался Добролюбову: «Я не знаю, что это за жар-птица такая — откровение. Может быть, что жар-птица на кого-нибудь и слетала, но на меня-то, по крайней мере, она никогда не садилась…» (А. Пругавин. «Новая секта» — «Речь» 1913, N 3). Незадолго до смерти, заведя однажды речь о Добролюбове, Толстой сказал: «Только те нравственные истины тверды, которые ясны. И что совершенно ясно, то твердо. Мы твердо знаем, что дважды два четыре. Или — что углы треугольника равны двум прямым… И зачем, зачем этот мистицизм!» (Булгаков, стр. 252). Стихи Добролюбова очень не нравились Толстому (Гольденвейзер, I, стр. 262), а о другом, и последнем, сборнике «откровений» Добролюбова «Из книги невидимой» (1905 г.), бездарной и надутой подделке под чувства и стиль Франциска Ассизского, он говорил: «Она неясна, фальшива, искусственна» (Гольденвейзер, I, стр. 149; сравн. II, стр. 104). По-видимому, Семенов советовал Толстому, не зная, что он знаком с нею, прочитать ее. Толстой же, который тогда уже многое забывал, так и не догадался, о какой книге писал ему Семенов.

Мария Добролюбова (умерла 11 декабря 1906 г.), сестра Александра Михайловича, в свою очередь бывшая под сильным влиянием брата (А. Б. Гольденвейзер, II, стр. 63, 96-100), передает несколько отзывов Толстого о Добролюбове и его учении. Толстой восставал против постоянного требования Добролюбова — молиться: «зачем молитва? это мистицизм», и против его убеждения, что «не надо никого учить и ни у кого учиться». Странствуя по Уралу, Пермской губ., оренбургским и самарским степям, среди крестьян и казаков, Добролюбов завербовал в свою секту много сторонников и особенно много последователей отбил у такого рационалистического толка, как молоканский. Какова судьба добролюбовской секты после революции и где теперь и жив ли сам Добролюбов — об этом у нас нет сведений.

Отрицая всякий внешний культ, всякую обрядность, добролюбовцы тем не менее распевали на своих собраниях сочиненные «братом Александром» гимны, а также разные сектантские стихи, главным образом духоборческие. Против этого обычая и восстает Толстой в печатаемом нами письме. Впрочем, и сам Добролюбов предостерегал своих учеников от злоупотребления пением, боясь, как бы оно не выродилось в голую формальность и не начало препятствовать самоуглублению.

Н. Лернер.

Основательные комментарии покойного Николая Осиповича Лернера к письму Толстого к Л. Д. Семенову нуждаются в некоторых добавлениях и исправлениях.

Получение письма Л. Д. Семенова было отмечено в дневнике Толстого под 19 ноября 1909 г. словами: «От Леонида Семенова прекрасное письмо. Как радостно и благотворно общение с такими людьми». В неопубликованных «Яснополянских записках» Д. П. Маковицкого под тем же числом читаем: «Из полученных сегодня писем особое внимание Льва Николаевича обратило на себя письмо Леонида Семенова о том, в чем он не согласен с Львом Николаевичем. Он ответил ему обстоятельным, длинным письмом…».

Письмо Толстого не было им продиктовано, а написано собственноручно: в Толстовском музее сохранился подлинник этого письма, весь написанный рукою Толстого. Переписано оно было на машинке в нескольких экземплярах по принятому в Ясной Поляне порядку — оставлять копии со всех писем Толстого; один из переписанных экземпляров был Толстым просмотрен, подписан и отправлен адресату. Письмо Семенова, на которое отвечает Толстой, в архиве Толстого не сохранилось.

Книга А. М. Добролюбова, о которой писал Семенов, это не тот сборник его стихотворений, который, под названием «Из книги невидимой», был издан в 1905 г., который Толстой хорошо помнил и к которому относился отрицательно. Это, очевидно, составленный Добролюбовым позднее рукописный сборник «Вечные спутники», содержавший выписки из близких ему сочинений разных авторов. Сборник напечатан не был, но в рукописном виде распространялся среди друзей и последователей Добролюбова. От военной службы, которая ему по тогдашним законам не предстояла, Добролюбов не отказывался; не привлекался он и по политическому делу, а был судим в 1903 г. за то, что под его влиянием в Оренбургской губ. отказались от военной службы двое казаков. В последние годы жизни А. М. Добролюбов, совершенно оставивший литературную деятельность, проживал в Баку и занимался физическим трудом — печной и штукатурной работой. Умер во время второй мировой войны.[1]

Л. Д. Семенов был убит не при разгроме имения его родителей, а бандитами у дверей своей избушки в Данковском уезде, Рязанской губ.

Н. Г.

1909

[1] Н. О. Лернер также ошибается, говоря что «добролюбовцы» распевали стихи «главным образом дохоборческие». Духоборческих «стишков» очень мало и они никому неизвестны, кроме самих дохоборцев. «Добролюбовцы распевали стихи главным образом „Старого Израиля“, „Людей божиих“, т. е. тех, кого попы и миссионеры православной церкви ругали „хлыстами“, а также среди них бытовали духовные стихи „малеванцев“. — Прим. В. Б. Б.