— Похоже на полицейский допрос.
— Возможно, это предварение полицейского допроса.
— Нечего меня пугать.
— Мне известно. Папа, что вы с Молиной обделываете не слишком чистые дела.
— Не пугай меня.
— Дела, связанные с фабрикой.
— Не пугай.
— Не притворяйтесь циником.
— Что еще?
— Один журналист только и ждет, чтобы дело оформилось. Ждет, чтобы начать свою атаку.
— Покамест это первое действительно важное, что ты сказал. Но, полагаю, дело не так страшно. Кто этот журналист?
— Это неважно.
— Напротив, очень важно.
— Вам придется удовольствоваться тем, что он из оппозиционной газеты.
— Так я и думал.
— И более чем вероятно, что газета собирается представить дело с большой шумихой. Раскрыть скандальную историю — для газеты находка. А если тут замешан Эдмундо Будиньо — тем паче.
— Логично. Я сам бы так поступил.
— Надеюсь, не будет чрезмерной моя просьба, чтобы вы хоть раз подумали не только о своей выгоде?
— Тебя тревожит, что разоблачение может бросить тень на тебя, на Уго?
— Главное — на Густаво. Об Уго я не тревожусь. По-моему, он так же малощепетилен, как и вы. Что касается меня, я, естественно, предпочел бы, чтобы наше имя не было бесповоротно замарано. Но, признаюсь вам, меня тревожит не разоблачение, а то, что вы занимаетесь подобными сделками. Разоблачение я смогу переварить, думаю, меня на это станет. Но Густаво — мальчик.
— Не беспокойся.
— Вам кажется, я могу не беспокоиться?
— Послушай, есть только три журналиста, которые могли пронюхать про это дело: Суарес, Фридман и Ларральде. Опасения у меня вызывает лишь Суарес. Это он?
— Нет.
— Суарес вызывает у меня опасения, потому что он, я бы сказал, фанатик. Если вобьет себе что-нибудь в голову, его ничем не заставишь свернуть с пути.
— А два других?
— На двух других нашлась бы управа. Например, на Фридмана. Но это не Фридман, я уверен.
— Да, это Ларральде.
— Я это подозревал с самого начала. Тогда можешь спать спокойно.
— И все будет оставлено как есть?