— Полагаю, у вас нет причин быть чрезмерно щепетильным. Они-то не были щепетильны.
— Ну ясно. Вы легко обнаружили их точку кипения.
— Тогда — договорились?
— Нет. Этого не будет. Величайшее зло, какое вы могли бы мне причинить, — это вызвать во мне отвращение к самому себе. И боюсь, что, если вы будете и дальше повышать свою цену, сулить мне роскошь, комфорт и власть, сопряженные с деньгами, я в конце концов уступлю, потому что, возможно, в душе я неженка, честолюбец, — и это было бы мерзко. Я достаточно хорошо знаю себя и уверен, что стал бы самому себе противен.
— Но почему? Быть честолюбивым не так уж плохо.
— Конечно, нет.
— Любить удобства тоже неплохо.
— Разумеется, нет. А знаете, что действительно плохо?
— Нет.
— Быть сукиным сыном вроде вас, сеньор.
Недурно, недурно.
— Почему ты молчишь, Рамон?
— Я думаю.
Недурно, недурно.
— Ну-ка, поставь еще самый конец.
— …статочно хорошо знаю себя и уверен, что стол бы самому себе противен.
— Но почему? Быть честолюбивым не так уж плохо.
— Конечно, нет.
— Любить удобства тоже неплохо.
— Разумеется, нет. А знаете, что действительно плохо?
— Нет.
— Быть сукиным сыном вроде вас, сеньор.
Недурно, недурно.
— Ну а потом что было с этим человеком?
— Я узнавал у Моралеса. Как будто он хлопнул дверью, собрал свои вещи и ушел. Было это четыре дня тому назад. Ну, что ты скажешь?
— Прежде всего один вопрос: зачем тебе надо было, чтобы я прослушал эту запись?
— Затем, что мы должны принять какое-то решение.
— Решение, по сути, уже принято Вильяльбой. Ты не согласен?
— О том-то и речь, надо не допустить, чтобы он ушел.
— Я тебя не узнаю, Уго. Надеюсь, ты не хочешь, чтобы его назначили управляющим?