Воздух был так тих, что ей казалось, что всякий тревожный шум легко достиг бы до ее слуха.
Иногда ей, впрочем, начинало казаться, что она слышит отдаленный гул, но, быть может, это приливала кровь к голове или о высокий берег били волны Волги.
Сеня окончательно оживился, по настоянию молодого Астафьева он выпил полбокала вина, и с непривычки оно ударило ему в голову.
Он с жадностью расспрашивал Павлушу о Петербурге, особенно об Академии наук, чем занимаются там ученые, кто они такие.
Павлуша был довольно беспечен насчет наук, но кое-что слышал. Иногда почитывал «Санкт-Петербургские ведомости», где порою помещались сообщения об Академии и ее трудах.
— Все немцы заседают в Академии, — говорил Павлуша, он заметно напрягал свою память, чтобы вспомнить какое-нибудь имя. — Да вот есть там… Эйлер, — вдруг вспомнил он, — сочиняет высокие и остроумные математические вещи.
Глаза Сени загорелись.
— Высокие и остроумные математические вещи! — воскликнул он.
Павлуша, к несчастью, только и запомнил из всех академиков одного Эйлера. Объяснялось это очень просто. Академик Эйлер сумел устроить своего какого-то дальнего родственника, Иоганна Розенберга, к брату всемогущего Бирона, Густаву Бирону, адъютантом и секретарем. А Густав Бирон был командиром Измайловского полка.
Этот Бирон нисколько не был похож на своего кровожадного брата. Был он с виду строг и суров, а на деле доступен, добр и ласков. Его очень любили как солдаты, так и офицеры.
Вспомнив о Густаве Бироне, Павлуша уже не мог удержаться и, оставив в покое Академию и академиков, с увлечением перевел разговор на свою службу, смотры и парады, не переставая потягивать вино.
Уже стемнело. Последние лучи догорали далеко за лесом по ту сторону Волги.
— А где же матушка? — произнесла вдруг Настя. — Куда она запропала? Пойду посмотрю.
Она быстро встала с места и направилась в сад. Но едва ступила она несколько шагов, как вдруг, прорезая вечернюю тишину, раздался резкий звук.
— Стреляют! — вскакивая с места, крикнул Павлуша.
И, подтверждая его мысль, быстро, один за другим, послышались частые, короткие выстрелы. Сеня смертельно побледнел.
— О Боже, Боже! — воскликнула Настя, бросаясь в сад.
Мужчины побежали за ней.
Едва они выбежали из сада, как увидели Марью Ивановну…
С растрепанными волосами, не помня себя, она бежала им навстречу:
— Горит, стреляют…
Над холмом, закрывавшим Артемьевку, поднимался черный столб дыма. Неясный гул несся от деревни, и снова, снова раздавалась сухая трескотня ружей.
— Господи, помоги! Спасите Артемия Никитича! — кричала Марья Ивановна.
Измайловец недолго раздумывал… Он бросился назад.
— Эй, сокола!.. — раздался через минуту его энергичный голос.
Прижав к груди руки, вся бледная, молча стояла Настя. Не прошло и нескольких минут, как мимо них во весь опор пронесся Павлуша, салютуя им. шпагой.
— Благослови его Бог, — крестясь, произнесла Марья Ивановна.
От Артемьевки, навстречу Павлуше, на неоседланной лошади скакал конюх Еремка.
Он сказал на скаку несколько слов молодому Астафьеву, после чего тот еще сильнее погнал своего коня.
— Что, что там? — бросилась к Еремке Марья Ивановна, когда тот соскакивал с лошади.