Артемий Никитич слез с коня и вошел в почтительно расступившуюся перед ним толпу.
— Все отдал я, что имел, — начал он глухим, надорванным голосом, и этот голос, при наступившей мертвой тишине, был явственно слышен до последних рядов толпы.
— Все отдал я, — повторил он, — отдали и вы, православные, видит Бог, ничего я не жалел.
Толпа загудела.
— Батюшка, боярин, — раздались отдельные голоса, — все за тебя, не выдадим тебя супостату, басурману.
Сложилось впечатление, что люди готовятся к бою с наступающим врагом. Кочкарев понял это.
— Нет, православные, — снова заговорил он, — всемилостивейшая императрица требует того. Повиноваться должно, знаю, что ввели в заблуждение всемилостивейшую государыню нашу Анну Иоанновну, но все назад получится. Будьте спокойны, православные. Не возьмут лишнего. Бросьте ваши рогатины да дубье, добра не выйдет из этого. Хуже будет. Покоритесь. Потерпите.
— Совесть-то у них волк съел, — раздался из толпы голос.
— Потерпите, — продолжал Кочкарев, — все перемелется.
Толпа снова заволновалась.
— Все животишки отберут!
— Спалят!
— Убьют!
Раздались озлобленные голоса.
— Что сделали с Марьевкой.
— С Богучаровкой.
— С Заозерьем.
— На правеж!..
— Прости, боярин. Чтим тебя, отца родного.
— И тебя съедят…
Буря гневных голосов росла… Вышел отец Петр.
— Братие, православные, — начал он.
— Молчи, не твое дело, — раздались угрожающие крики, — уйди от греха.
Отец Петр торопливо спрятался за Кочкарева.
— Колдун накликал беду.
Это кричал рыжий взъерошенный парень, по прозванию Васька Косой, известный бездельник и вор.
Но в минуту страшного напряжения толпы этот пронзительный крик подействовал. Толпа смолкла.
— Это Сенька, поповский сын, — истошно кричал тот же голос, — сам видел, православные, как он птицу деревянную пущал. Наколдовал, чертов сын, пустил ее туда. Крест на том поцелую.
Глухим ропотом прокатилось по толпе имя Сеньки, поповского сына. Послышались угрожающие голоса:
— Ведун проклятый.