Листки: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Есть один путь: оставьте всякие заботы, потому что полнота ощущений есть самозабвение, есть самоотречение, оставление всяких забот. Посмотрите на птиц небесных: они не сеют, не жнут[4], и станьте как лилии, тогда распустятся в душе вашей настоящие цветы жизни и будет — свобода.

Когда я думаю о том, как и кому говорю, я уже — не я, я — несвободен, потому что подчиняю себя чужому, внешнему мне началу — не я, и становлюсь рабом. Но я хочу быть всегда свободным.

Все внешнее мне подвержено закону железной необходимости — сцепления причин и следствий. Также и я, когда я внешний себе. Но разве я — только я внешний.

Этот закон царствует только в мире явлений, но разве человек только явление?

Пока мы будем думать о явлениях, заботиться о них, мы и будем жить только жизнью явлений, т. е. несвободно, в законах железной необходимости, убивая в себе внутреннего человека, не зная свободы.

Свобода — это слушаться всегда внутреннего человека, не сбивая себя никакими внешними мыслями, никакими заботами о том, какое следствие в мире явлений вызовет наше дело, не приноравливаясь к нему, не задумываясь, потому что каждая мгновенная мысль о внешнем подчиняет тебя ему.

Оставление забот о внешнем есть первый шаг к вере. Доверие внутреннему голосу без страха, который порождается в нас рассуждениями о внешнем, рассуждениями, почерпнутыми из наблюдения над явлениями, — только это доверие и приведет нас к свободе. Оно есть признание первостепенности этого внутреннего голоса перед всеми другими знаниями. А до тех пор, пока мы ему не доверимся, мы будем все высчитывать, сообразоваться и приспособляться к жизни, но так жизни самой и ее свободы и не испытаем. Будем идти в хвосте жизни. Мы поистине можем быть не рабами ее и не игрушками ее законов, а ее творцами и даже творцами ей нового закона. Такими мы призваны быть.

Это отсутствие доверия к внутреннему голосу, эта боязнь жизни, это выспрашивание у будущего, что будет, эта расчетливость, — она поистине рождается только у тех людей, которые строят свою жизнь на внешнем, материальном благе. О внешнем, материальном благе нам внутренний голос ничего не говорит. И вот им нужно знать законы этого внешнего мира, чтобы расположить в нем свою жизнь. Но так они невольно делаются игрушками этого мира, потому что прилепляются к нему.

Тому, кому нечего терять в этом мире, тому и нечего знать его законов. Он не заботится о нем.

Даже и стыд перед народом, перед другими я считаю внешней заботой о себе. Он хочет сохранить тебя чистым перед ними, и заставляет думать, — каков ты, каким ты кажешься им! Он не есть свобода. Свободный должен отречься и от него. Я ищу полной свободы.

Заботой о внешнем я считаю не только заботы о твоем теле, о твоей наружности, о твоем завтрашнем дне — чем и как ты накормишь себя, во что оденешься и где будешь, — но и всякую заботу о последствиях твоего сейчашнего дела и всякую заботу о том, что ты будешь говорить завтра и что делать, хотя бы эта забота шла из источника любви.

Всякая забота о внешнем подчиняет тебя внешнему. А внешнее управляется не тобой, а своими законами, и так ты никогда не выйдешь из круга слепой необходимости и будешь игрушкой ее. А ты поистине рожден творцом нового человека[5].

Долго я искал и спрашивал себя, кого ненавидеть?! Потому что ненависть есть и была во мне, когда я видел кругом горе, страдание, тупость и ложь! Но кого ненавидеть?

Ненависть — другая сторона любви. Я ненавижу все то, что мешает любви. Но что я люблю? Ужели людей такими, как они есть?! Их мелкие привязанности, их пошлость, их сытость, их тупость и их несвободу?! Нет, никогда! Когда я и шел к людям, я звал их не к тому, чтобы сделать их сытыми: моя любовь хотела видеть их свободными, хотела сделать их смелыми, забывающими себя, отдающими все от себя, прекрасными, гордыми, сильными, хотела их подвига, их самопожертвования. Этого требовала моя любовь и ненавидела все, что мешало их свободе, что делало их темными, тупыми и мелкими, злыми, ненавидела их привязанность к этому миру. Эти истинные цепи людей, — их рабство.

Я не понимаю, как можно писать, чтобы писанием зарабатывать себе хлеб. Неужели для хлеба своего писать?

Законы конкуренции буржуазного мира царствуют и в писательской братии. И кто из них искренен? Кто из них пишет искренно, из-за того, чтобы сказать другим слово? А не из-за семьи, не из-за жены и детей?! А не из-за того, чтобы прокормиться, или не из-за спорта, не из-за желания обогнать друг друга. Эта игра соревнования, горячка конкуренции — спорт, особенно свойственный самому буржуазному из народов — англичанам. Эта игра перенесена и в литературу. Каждый спешит принести сюда что-нибудь новое, чтобы побить рекорд, — и несет недоноски или фальшивые фабрикаты, как и все фабриканты. И весь их индивидуализм и анархизм ничего не стоит. Он буржуазный анархизм конкуренции и буржуазной борьбы за существование. Так не знают они и настоящей свободы, не знают и Бога, потому что подчинены законам этого мира. Законам конкуренции. Но я хочу быть свободным от них.

Отчего я пишу это? Какое я право имею на это, кто дал мне власть учить и судить людей?! Не есть ли это самомнение[6], - оно входит, как язва в человека, незаметно и тихо, а потом глядит из него, из всех его пор, превращая его в посмешище!

Все — игра, все — не настоящее. Но есть боль настоящая, страшная, та, которой боишься, которую скрываешь, которой не станешь играть, потому что в игре есть любование, а ею нельзя любоваться. Она не красивая, настоящая.

Девушки, может быть, знают ее, которые некрасивые, которые не знали любви. Говорю это для примера. А если есть боль настоящая, то значит и есть где-то настоящее; и разве это уже не радость нам? Есть настоящее — не все игра.

Люди нашего общества только и думают о том, как заглушить в себе скуку, как убить свое время, потому что не знают, на что употребить свою жизнь, на что она дана им. Одни и выдумывают себе карты, другие вино, третьи шахматы, четвертые женщин, пятые политику, шестые писанье и т. д., и т. д. Но все одинаково далеки от источников истинного творчества, от знания целей жизни, от смысла ее.

Назовите искренно, много ли вы знаете людей, для которых бы жизнь не была игрой и их дело не просто забавой и времяпрепровождением!.. Если только они свободные.

Мы часто и свободы боимся (Даже и это бывает!) Потому что боимся тогда остаться перед пустотой. Как жить?! Что делать?! Что делать, если не делать того, что делают все кругом?! Все делают, значит, это нужно, значит, и незачем рассуждать об этом. И спешим закабалить себя первому попавшемуся делу, только бы не самим решать вопрос о смысле своей жизни, о целях ее. Боимся такого вопроса, но не есть ли это самая ужасная трусость?! и не такое же ли это самоубийство, как всякое другое?

В этой трусости много и стадности. Боишься решить вопросы не так, как другие, и начать жить не так, как все. Это уже совсем мелкая, гадкая и подленькая трусливость, в которой и не каждый себе признается.

Есть минуты страшной ответственности за других людей, и тогда почувствуешь, что не смеешь играть, что требуется что-то страшное, настоящее — и не знаешь, где взять его.

Кому проклятие? Проклятие закону необходимости. Проклятие тому, что подчиняет людей ему, что делает их жалкими, слепыми, безвольными игрушечками его; что заставляет их убивать и мучить друг друга. Я не могу так просто и прямо винить людей. Слишком ясно я вижу глухую и темную силу, владеющую ими. Один убивает другого из-за жены и детей, другой оттого, что родился в той, а не другой обстановке. Я не могу так прямо винить их. Но что делает их такими безвольными?! Их делает такими слепая привязанность к этому миру, забота о нем, забота о завтрашнем его (для себя и для других это все равно!). А потому проклятие ей! Отказывайтесь от этого мира, убивайте в себе все привязанности к нему. Становитесь свободными. Свободные сыны его, вы полюбите его лучше, чем теперь, когда вы его рабы.

Всякое учение, которое говорит о привязанности к этому миру, — есть преступление.

Человек — это храм Божий, и весь мир — храм Божий, и потому освобождайте, очищайте его, но знайте во имя чего, потому что тогда пути ваши станут прямыми и свободными.

Что делать?

Каждая чистая улыбка есть дело. Дать, подарить ее людям, вызвать ее у них — уже есть дело. Разве мало дела нам?

Люди, я хотел бы вам отдать все, все, что только могу. Но что могу я вам дать? Если нужны вам и эти листки, возьмите их. Я писал их искренно. Но не только читайте их, не только любуйтесь ими, а примите их.

[4] Посмотрите на птиц небесных: они не сеют, не жнут… — Почти точная цитата из Евангелия (см.: Мф 6: 26).

[5] А ты поистине рожден творцом нового человека. — Здесь начинается четвертый лейтмотив «Листков», ницшеанский, — страстная мечта о свободном, смелом, самоотверженном, прекрасном, гордом, сильном человеке будущего («Так говорил Заратустра»).

[6] …кто дал мне власть учить и судить людей?! Не есть ли это самомнение… Начинается пятый лейтмотив «Листков», шопенгауэровский, опирающийся на две темы, — эгоизма и пессимизма. «Мир как воля и представление» и «Афоризмы житейской мудрости» Шопенгауэра пользовались широкой известностью в России на рубеже XIX–XX вв. и оказали заметное влияние на русских мыслителей и писателей.