— Какое у тебя опять горе? В кабак что заложил опять?
— Ох, не то, тетушка… Кабак што?.. А вот оно, горе-то, и не думал совсем… Кабы знал… Ведь лошадь-то пала.
— В самом деле?
— Истинным богом говорю.
Настало опять молчание; только слышно было, как крестьянин всхлипывал.
— И думал ли я?.. И что это за год нони: первую лошадь украли, а эта пала… А лошадь-то какая лядащая была. Ну, что я теперь за хрестьянин?
— Уж истинно год ноне такой. Сколько лошадей-то пало.
— И не говори… Все тоже говорят: мор такой, што и не бывало такого… Так как ты думаешь насчет этова?
— Повремени маленько. Капитал-то есть ли?
— Ни… Вот одна надежда была: репы, мол, продам…
— Ну, на репу-то много не полагайся… подожди овса… это лучше.
— Да што овес…
— Как што? А ты продай мне ево! сколько возьмешь?
— Не хотелось бы продавать-то…
— Да я не все.
— Надо хозяйку спросить.
Тетушка и гость снова замолчали. Первый прервал молчание крестьянин.
— Ну, а ты сколько назначишь насчет овса-то?
— Почем я знаю, сколько выдет? Надо на деле увидать, да потом и дать цену.
— Это ты справедливо… А вот я смекаю: Илька Козлов уж давно хочет пропить свою лошадь.
— Вот и покупай.
— То-то, што денег нету.
— Достанем. Только ты насчет овса решай дельнее да толком, штобы опосля ни тебе, ни мне не было в обиду.
— Всево-то жалко, потому прикупать не хотелось бы.
— Ну, там увидим.
Немного погодя, крестьянин, поблагодарив хозяйку за совет, ушел, разговаривая сам с собою вполголоса.
Через полчаса после ухода крестьянина к моему ложу подошла девочка и робко сказала мне:
— Тетенька велит — баня поспела.
— Скажи, что я не могу так идти, — ответил я, указав на себя. — Она всю одежду обобрала.
Девочка ушла, но скоро воротилась.