Я и мои (бывшие) подруги: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Чтобы найти себя, вернуться на свою дорогу, психологи всегда рекомендуют вспомнить свои любимые сказки, книжных героев, которым ты хотел подражать или детские мечты, — кем ты хотел стать в детстве, когда ты еще — ты. Чистый, истинный, божий ребенок, не ампутированный воспитанием и окружающей средой.

Мое желание петь оперным голосом, или выть, как выражается народ, молчало во мне с восьми до приблизительно тридцати трех лет. Тридцать три — возраст Христа, важная веха в жизни любого человека. Уже живя в той стране, где я живу до сих пор, я вдруг (а вдруг ли?) решила заняться вокалом. С таким же успехом можно было решить заняться теннисом, конным спортом или гольфом — эти элитные хобби весьма дороги. Везде, кроме Англии.

Там гольф — народный спорт, обычное дело — как у нас футбольный мяч попинать во дворе.

Я всегда жила на минимальную зарплату или, если оказывалась без работы, на пособие по безработице, что еще минимальней. Помните репортажи советских времен о безработице, неуверенности в завтрашнем дне, тяжелой жизни трудящихся в капиталистических странах? Мол, люди там недоедают и так далее. И наш ответ: ой, ну если недоедают, то пусть пришлют нам, мы доедим. Голодать мне, слава богу, не приходилось, как некоторым друзьям в России в начале 90-х и после реформ и обвалов. А с остальными прелестями капитализма знакома. Но я ни на что не жалуюсь. Мы все, на наше счастье, рождены не в нищей Северной Корее или провинции Дорфур в южном Судане, раздираемой гражданской войной.

Итак, пение. Я занялась поисками учителя вокала в моем районе. Умные люди еще не придумали гениальный интернет, и я начала поиски с примитивной телефонной книги. Такой учитель нашелся, и мы договорились о прослушивании.

«Спи, моя радость, усни», — пела я на языке оригинала задушенным дурным голосом — так я представляла себе бельканто. Учитель отнесся ко мне снисходительно, даже с симпатией. Это вообще характерно для маленьких лысеньких пожилых дядечек по отношению ко мне. Он позволил поприсутствовать на уроке, который давала его жена, тоже певица — красивая, молодая, высокая женщина.

Эти факты заставил меня поверить в то, что мужчинка — действительно величина в своем деле. Величина аккомпанировал на рояле; вся идиллия происходила в огромной квартире — у нас подобная квартирно-метражно-потолковая роскошь называлось «старым фондом» и слыла пределом мечтаний жителей хрущоб. На фоне этой божьей благодати, под звуки классических арий, я казалась себе исключительно не на своем месте. В итоге учитель соглашался взять меня в ученицы за сорок денежных единиц за урок. Таковы были его тарифы для простых смертных, с профи, которые обращались к его услугам за консультацией и корректурой, он брал восемьдесят. Мне это было не по карману. Тогда он дал телефон бывшей коллеги по активному времени на сцене, у которой я и приземлилась за вдвое меньшую плату.

Так началась моя первая попытка поставить голос.

Она длилась года два-три и закончилась, по моим понятиям, неудачей. Голос хрип и садился после пятнадцати минут пения, а это явный признак того, что я что-то делаю не так.

Сложность обучения пению заключается в том, что технику невозможно объяснить вразумительно. Говорят много и витиевато — небо подними туда, дыхание направь туда, челюсть, язык туда, диафрагму (что это вообще за зверь, и где он обитает?) опусти туда. Но понять все это невозможно.

Похожее чувство бессилия возникало у меня, когда я училась водить машину. Мне трудно совместить в единицу времени и пространства массу разной информации.

Женщины, не обладающие техническими способностями, поймут меня. Вот и с пением так же. Я чувствовала себя идиоткой и бывала постоянно недовольна собой. Если метафоры и образы учителя остаются тебе непонятными, то толку не будет. Например, она все время твердила и каком-то состоянии «горячей картошки» во рту. Ну, какое это состояние, люди добрые? Выплевываешь все обратно, попирая все правила поведения за столом. Когда много лет спустя моя русская учительница по вокалу сказала мне:

«Зевни, не открывая рта, так оставь и пой», — я все поняла.

Я, наконец, поняла! Хиггинс, она, наконец, поняла!!!

Несмотря на то, что я не замечала за собой никакого прогресса или намека на маломальские способности к академическому пению, моя учительница предложила мне поступать в консерваторию. Я безмерно удивилась. Не забывайте, мне тогда было за тридцать! Разве в таком преклонном возрасте поступают? Какая же я была дура!

Поскромничала, побоялась, не верила в себя. Надо было попытаться! Попытка ведь не пытка. Что бы со мной стало?

Опять проклятая неуверенность, так обедняющая и грабящая нашу жизнь. Только сейчас, во второй половине жизни, я поняла связь между желанием восьмилетней девочки и последующими подступами к миру музыки и пения. Это же богом данный дар! Не великое дарование, нет.

Его получают избранные единицы — неограненные алмазы, из которых в Амстердаме делают бриллианты. Мне был дан в дар малодрагоценный, но неплохой камушек, скажем, янтарь. Море часто выбрасывает эти, на первый взгляд, невзрачные камушки на берег. Но его можно обработать до вполне миленького камня в колечко на каждый день. Мне бриллианты не нужны. Большой талант означает большую ответственность, большие труды и большие муки. А гении нередко несчастные люди. Назовите мне хотя бы одного благополучного из них!

Почему я написала сейчас именно об этом. В последние несколько лет я пою в хорах. Начала в академическом, регулярные спевки которого хорошо сказались на связках. Перепела массу классического и церковного репертуара. Как раз той музыки, которую я люблю и хочу петь. Попела в концертах, на публике, лизнула, как волк, свежей крови.

Свой первый академический хор я нашла уже в интернете. Хотя первоначально искала вообще-то русский хор, но компьютер мне его не выдал. А выдал иностранный академический, в котором я и осела на несколько лет. Но желание о русском народном хоре было высказано. Космос его услышал и помнил про него. По прошествии положенного срока Бог мне помог. (Помните еще, что он меня любит?) Как-то, возвращаясь с репетиции своего академического, в метро я услышала русскую речь. Говорили о репетициях, концерте. Я подошла — вы кто такие, что за хор, где находитесь, меня возьмете?

Все сложилось. А складывается то, что должно сложиться. Так я стала петь в двух хорах одновременно, да еще и дни репетиций совпадали. Бежала с одного хора на другой, получалось, что пела в день пять часов подряд.

Кто бы подумал, что я, воротившая нос от заезженной «Калинки» или еще более ужасной «Маруся, раз, два, три калина» — этого казачье-станичного шедевра, ничего не имеющего общего с настоящим фольклором, все это я буду петь со сцены, обряженная в псевдо-казачий костюм фиолетового цвета — цвета последней надежды. Причем петь хорошо, с душой, с огоньком, зажигая публику.

Вот так, не зарекайся от сумы, тюрьмы и пения народной попсы.

Пиком моей хоровой карьеры было участие в третьем хоре — полупрофессиональном, международном, серьезном. Две трети его участников составляли певцы-музыканты из семи европейских стран, одну треть — любители вроде меня. Исполняли большие произведения в сопровождении симфонического оркестра, с солистами из музыкальных агентств. Они, как ни странно, часто оказывались куда хуже, чем профи-участники хора, которые не нашли себе агентов или постоянной работы в оперном театре. Одним словом, коллектив был действительно солидный. И туда я попала по чистейшей случайности. Милые читательницы, вы уже заметили определенную тенденцию в моем попадании «куда-то» и непопадании туда, куда хочется.

Сначала я побывала в качестве зрителя на их концерте в Филармонии. Исполняли «Страсти по Матфею», мое любимое хоровое произведение Баха, четыре часа божественной музыки. Огромный хор, оркестр, хор мальчиков не уместился на сцене Филармонии, стояли в проходе.

Отличное звучание, а главное — музыка — сделали свое дело.

Я сказала себе: хочу, ой, хочу-у!!! Сказано — сделано.

Я пришла в этот хор сначала на разведку, просто посмотреть. Хормейстер — тенор из Испании, взял меня без прослушивания — ему хватило того, что он слышал при распевке. Он тут же дал мне в руки два тома партитуры произведения, которое они учили три месяца, и я стала петь с листа — в первый раз в жизни, по какому-то наитию! С листа я могу играть одной рукой на пианино, а петь не могу, не хватает знаний сольфеджио.

Мало меня «били» родители, когда я из-под палки занималась музыкой. Честно говоря, совсем не били. И зря.

Как я сейчас жалею. Сильна, как и многие, исключительно задним умом. Родителей надо слушаться, а учить надо все в детстве, позже — уже бесполезно.