Медовый месяц: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Когда мы стояли друг перед другом в спальне, все эти мысли пронеслись в моей голове в один миг. Они родились и оформились позже, когда я анализировала и обдумывала увиденное. Но в целом первоначальное впечатление впоследствии почти не изменилось. Я только убедилась в его правильности. Меня поразил также тот факт, что когда Пашка наконец вернулся из булочной (и где его столько времени черти носили? Я к тому времени уже не знала, куда себя девать, готовая превратиться в маленькую мышь под этим холодным взглядом и юркнуть в щель в полу). Так вот, когда Пашка радостно завопил из прихожей:

— Машка, я купил еще кучу вкусного. Ты где?

Услышав голос сына, вместо радости на лице его отца не отразилось ничего, кроме легкого снисходительного презрения. Впрочем, это все могло мне показаться, в свете первого неблагоприятного впечатления. Когда сияющий Пашка, с улыбкой до ушей, влетел в спальню, то, увидев отца, улыбка сразу сползла с его физиономии. Он сразу как-то сник, посерьезнел, поскучнел и, откашлявшись, произнес:

— Здравствуй, папа. Ты уже дома?

— Как видишь, — усмехнулся тот.

И они пожали друг другу руки, что меня очень удивило. Даже не обнялись, не поцеловались, и это после довольно долгой разлуки! Может быть, мужчины должны быть сдержанны и не обязательно по-женски сюсюкаться и облизывать друг друга с ног до головы, я сама этого не люблю, но просто сухо пожать руки, как на каком-нибудь официальном приеме, — это уж слишком. Правда, потом обстановка несколько разрядилась. Мы все вместе попили чаю с разными вкусными вещами, которых накупил Пашка. Я уже не ощущала такого ступора и неловкости, как в начале нашего знакомства, но все же некоторая скованность все еще оставалась. И мне показалось, что Паша тоже ее чувствует, он избегал смотреть отцу прямо в глаза, словно чувствовал себя в чем-то провинившимся. Тут я его понимаю, такой взгляд, как у его папаши, выдержать непросто. По-моему, он слегка нервничал и один раз даже чуть не уронил чашку, а другой — пролил чай, что было ему несвойственно, так как обычно он не отличался неуклюжестью. Один Александр Владимирович держался свободно и уверенно, но, похоже, по-другому он просто не умел. Надо признать, он оказался довольно неглупым и эрудированным собеседником. И сумел втянуть в разговор меня, расспросить о моих пристрастиях, увлечениях, планах и т. д. К концу чаепития я даже стала получать удовольствие от беседы. Он спросил, как мне удобнее, чтобы он меня называл, я ответила — Маша. И он даже сделал мне комплимент, что это имя ему нравится, красивое русское имя, жаль, что сейчас оно редко встречается, чаще предпочитают довольно нелепые иностранные имена. В этом я была с ним согласна, мне тоже нравилось мое имя. При обращении ко мне он употреблял местоимение «вы». Я хотела сказать, но постеснялась, что мне было бы удобнее, если бы он говорил мне «ты».

Такой была наша первая встреча. Когда же вернулась Людмила Александровна, мы все вместе очень мило поужинали и поговорили на разные темы. Честно говоря, мне очень хотелось взглянуть на то, как супруги встретятся друг с другом. Неужели даже не поцелуются, и их встреча будет столь же сухой, как и встреча отца с сыном? Но, к сожалению, я пропустила этот момент. А так супруги общались вполне доброжелательно, хотя и без особой нежности. Впрочем, нельзя же судить только по первым впечатлениям о людях и их взаимоотношениях, верно? Так что в процессе общения со свекром я скорее стала лучше о нем думать, но в целом мне этот человек не понравился. Ну, не было такой симпатии и такого расположения, которые я почувствовала к его супруге, едва увидев ее. Было в этом человеке что-то настораживающее, даже пугающее. Но, разумеется, я не стала всего этого говорить Пашке, а на его вопрос, как мне понравился его отец, я ответила:

— Умный человек и образованный. Это сразу видно.

И я ведь не соврала.

Глава 4

Сегодня ночью мне приснилась она. Моя первая… нет, не жертва, я не хочу так называть ее. Моя первая девушка, первая страсть. Я помню ее глаза, светло-карие, с золотистой радужкой зрачков, искусно подведенные черным карандашом, ее взгляд уверенной в себе красивой женщины, знающей себе настоящую цену. Она притягивала к себе мужчин, словно магнитом. Она была проституткой, но не рядовой примитивной шлюхой, которую можно презирать и пользоваться ею, как удобной и привлекательной вещью. Нет. Хотя она и брала деньги с тех, с кем спала, но делала это только по собственному желанию. И если мужчина был ей неприятен, никакие деньги не могли ее заставить лечь с ним в постель. Она была гордой, умной, обожала себя и презирала других. Не всех, а только тех, кого считала ниже себя. Причем это ее пренебрежительное отношение не зависело от материального положения того, кого она презирала, от занимаемой им должности, социального статуса, внешности и ума. Своим звериным чутьем она определяла, кто достоин ее, а кто нет. Она сама называла себя волчицей. Хищницей, красивой, жестокой, гордой и беспощадной к тем, кто был ей неприятен. В их числе оказался и я. Сначала я не мог поверить в то, что эта чертова шлюха может меня презирать. Несмотря на все ее достоинства, кем была она и кем — я? Она должна была молиться на меня и целовать следы моих ног, она должна была гордиться тем, что спит с таким человеком, как я. Но она этого не делала. Когда я сказал ей об этом, она рассмеялась мне прямо в лицо. Она смеялась, запрокинув свою красивую, тщательно ухоженную голову, большие глаза блестели, щеки разрумянились, а яркий подвижный рот все смеялся и смеялся. Она сказала мне, что я только кажусь сильным и мужественным, а на самом деле я ничего из себя не представляю, я трус и всего боюсь. И моя внешняя сила лишь отражение моей внутренней слабости. Я был так ошарашен, что сначала не нашелся, что ей ответить. Я пытался что-то сказать, но не мог этого сделать, мне не хватало воздуха. И я лишь беззвучно открывал рот, словно рыба, выброшенная на берег. Это рассмешило ее еще больше. Я до сих пор вижу ее перекошенное от смеха лицо, ее рот и слышу те обидные и злые слова, которые вырывались из него на свободу. Эти слова ударяли меня, словно плетью. Я физически ощущал их удары и корчился от боли. Я пытался защищаться. Но удары все сыпались и сыпались на меня. И тогда я не выдержал. Я ударил ее, ударил это хохочущее, расползающееся лицо… Со всей силы, на которую только был способен. А сила эта была немалая. Ее голова дернулась, как у куклы на шарнирах. Из разбитой губы и носа потекла кровь. Она молча вытерла ее, не заплакала, не закричала, не стала жаловаться, как сделали бы большинство женщин на ее месте. Она смотрела на меня, и ее карие глаза выражали ненависть.

— Будь ты проклят, — сказала она. — Я тебя презираю. Ты даже не достоин того, чтобы тебя ненавидеть. Ты заслуживаешь только презрения. — И она плюнула мне в лицо.

Ее слюна попала мне в глаз, растекаясь по нижнему веку. Я был так ошеломлен, что не сразу смог среагировать. Я стоял неподвижно, потом вытер слюну, она же в это время вытирала кровь, стекающую по лицу алой струйкой. Крови было много, я едва не выбил ей зубы. И ей было очень больно. Ведь я ударил со всей силы, таким ударом во время поединка я вырубал здоровых мужиков, своих противников. Но эта хрупкая, тонкая женщина оказалась слишком сильной. И мне не удалось ни победить ее, ни сломить.

— Ты не только трус, но еще и подонок, — спокойно сказала она, смывая кровь под струей воды. — Теперь я до конца поняла, кто ты такой. Ты ничтожество, которое всю жизнь пытается доказать себе, что оно чего-то стоит, себе и другим. И многие верят, попадаются на обман. Я же не из таких. Я вижу твое гнилое трусливое нутро, как заячий хвост. Я не боюсь тебя. Это ты меня боишься. Ты проиграл. Прощай.

Она сбросила шелковый халат, не обращая на меня никакого внимания, словно я был не больше чем предметом мебели. Абсолютно голая, демонстрируя свое совершенное тело, она прошлась по комнате. Не торопясь, стала одеваться, натянула кружевные трусики, чулки на подвязках, короткое обтягивающее платье.

Я смотрел на нее и ненавидел ее так сильно, что сводило скулы, но в то же время безумно ее хотел. Хотел схватить ее за узкие плечи, сделать ей больно, бросить на пол и силой войти в нее. И пускай она станет сопротивляться, вырываться, изрыгать проклятия в мой адрес, царапать мое лицо своими острыми ярко-алыми ногтями и терзать мою плоть крепкими, как у хищника, белыми зубами. Волчица. Я хотел ее, так сильно, что мне казалось, моя плоть не выдержит такого напряжения и разорвется на тысячи мелких кусочков. Я подошел к ней совсем близко. Она подняла на меня глаза. Ее лицо, разбитое и поруганное, было тем не менее прекрасно. Она сразу поняла, что со мной происходит, и усмехнулась презрительно и зло, с видом победителя.

— Ты кобель, — сказала она, — как и большинство мужиков. Грязный мерзкий кобель, у которого весь ум в штанах. Ты хочешь женщину, которая тебя презирает, которая плюнула тебе в лицо, оскорбила тебя. И ты все равно ее хочешь. Но ты меня не получишь. Потому что Я не хочу этого. — И она, оттолкнув меня, спокойно прошла к двери, собираясь уйти.

Она не боялась меня, ни капли не боялась, об этом говорила ее прямая спина, уверенная твердая поступь, высоко поднятая голова. И я понял, что если сейчас я отпущу ее, позволю ей уйти и, следовательно, одержать над собой верх, победить, то никогда потом не прощу себе этого. Никогда. Я просто не смогу дальше жить с этим ощущением поражения. И не буду. Значит, есть только один выход, один-единственный выход. Я улыбнулся, я знал, ЧТО мне делать и как. Я принял решение, может быть, самое важное решение в своей жизни. Я настиг ее в два прыжка, как настигает дикий зверь. Развернул к себе, схватив за плечи. Она обернулась, в ее глазах сверкнули молнии.

— Отпусти меня! — приказала она.

Но я не подчинился ее приказу. Я смотрел в ее глаза пристально, не отрываясь. Вложив в этот взгляд всю силу ненависти и превосходства, на которые только был способен. И тогда что-то дрогнуло и изменилось в ее бесстрастном и холодном лице, нечто похожее на страх промелькнуло в ее расширенных зрачках. Но все равно она до последнего момента не верила в то, что я смогу это сделать, что у меня хватит воли и внутренней силы, чтобы решиться на такое. Она все еще считала меня трусом и слюнтяем. Но она ошибалась. Я не был таким. Я сжал ее тонкую шею двумя пальцами. Она хрипела, пыталась вырваться. Она боролась изо всех сил, она не хотела умирать. И не верила в то, что это случится, что все это всерьез, что я доведу до конца то, что начал. Но когда она поняла, что умирает, в омуте ее глаз я увидел страх, смешанный с удивлением. Это то, что мне было нужно! Я видел страх, ужас в ее зрачках. И этот миг был высшим наслаждением для меня, пиком удовольствия, с которым не сравнится ни один оргазм, и, перед тем, как ее красивые глаза навек погасли, я успел увидеть в них еще одно чувство, столь важное для меня, — уважение. Она уважала меня, восхищалась мной, несмотря на боль, несмотря на весь ужас надвигающейся смерти. Она поняла, что ошиблась во мне, считая меня слабым и трусливым. И когда ее тело безжизненно поникло и обвисло в моих руках, красивое лицо посинело и стало страшным и отталкивающим, огромный и разбухший язык высунулся изо рта, я бережно опустил ее на пол и нежно поцеловал в обезображенные губы. Они уже не смеялись. Они были неподвижны и холодны.

— Прощай, — сказал я, обращаясь к ней. — Ты проиграла. Я — победитель. Я всегда буду победителем. Я не стану проигрывать. Никому. Ни в чем. Никогда.

Это была моя клятва, которую я дал над ее мертвым телом. И я знал, что не смогу ее нарушить. Не имею права. Никогда…

— Иди ко мне, — сказал он, и я почувствовала его желание и нежность.

Я испытывала то же самое.

— Мой милый мальчик, такой ласковый, такой хороший. — Я нырнула в его объятия, как в теплую воду.

Его губы, такие нежные и мягкие, осторожно, но настойчиво ласкали мой рот. Мне нравилось заниматься с ним любовью. Он был моим первым мужчиной. И мне хотелось, чтобы он же оставался и последним. Смогу ли я прожить всю жизнь, не изменяя одному человеку? Возможно ли такое? Впрочем, что толку сейчас об этом думать? Нам хорошо, мы счастливы в настоящем, и это главное. Зачем думать о будущем? Мы не знаем, что случится с нами завтра, послезавтра, через месяц, год…

Надо жить сегодняшним днем и наслаждаться тем, что имеешь. Я чувствовала, как он входит в меня, как мое лоно становится влажным и податливым. Мне сказочно нравилось это ощущение. И с каждым разом это проникновение восхищало меня все больше и больше. Мы соединяемся, мы становимся одним целым, срастаемся корнями, как деревья, как растения. Пусть не навсегда, на краткие мгновения, но все же это происходит. И это прекрасно. Когда первый раз он пытался войти в меня, я вдруг испугалась, хотя и была готова к этому шагу и даже хотела его. Но в последний момент мной почему-то овладел страх. Я не знала, чего именно я боюсь, физической боли, крови, потери девственности, тех изменений, которые последуют за этим шагом? Я боялась становиться женщиной. Хотела, но боялась, и ненавидела себя за этот страх. В самый первый раз у нас так ничего и не получилось, и мне было до слез обидно. Я плакала, а он утешал меня, гладил по голове, словно маленькую девочку, и говорил, что ничего страшного, так часто бывает у девушек, когда они становятся женщинами. Что мы непременно попробуем еще раз, и все у нас получится, все будет хорошо, просто замечательно. И вообще это не главное, мы любим друг друга, и это самое важное, а все остальное мишура, приходящее и проходящее. И мне очень хотелось поверить ему, но я все равно боялась, и этот страх противным холодком не тающей льдинки рос в моем сердце…

А после той ночи он уехал. Сказал, что ему нужно навестить друга, у которого какие-то проблемы, но я-то понимала, что друг тут ни при чем. Дело было во мне, в нас, в той ночи. С одной стороны, я была даже рада, что он уехал, мне надо было побыть одной и привести свои мысли в порядок. Но с другой стороны, я боялась, что это конец, что он не вернется ко мне или вернется уже другим. Что я, ТАКАЯ, больше не нужна ему. И что, несмотря на все его слова утешения, он не может изгнать обиду из своего сердца и пережить поражение. Я даже сердилась на него и почти ненавидела, когда целых десять дней он не звонил мне, не писал и вообще никак не давал о себе знать. Я решила, что он бросил меня, нашел другую. Сидела у молчавшего телефона и молила, чтобы он позвонил. И в то же время боялась этого. И когда я уже почти смирилась с этой потерей, в одно раннее утро, едва разлепив глаза, разбуженная звоном будильника, чтобы идти в институт, где я не была уже несколько дней, раздался звонок в дверь.

— Мама вернулась, опять что-нибудь забыла, — лениво подумала я.