Медовый месяц: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ну дожили. — Мэр широко развел руками и поморщился. — Одновременно два сумасшедших маньяка на один город, не многовато ли, как тебе кажется?

Александр в ответ лишь развел руками. Мэр тяжело вздохнул и после короткой борьбы с собой, которая явно отразилась на его лице, открыл еще одну банку пива. Южный покосился на него, нахмурился, но ничего не сказал. Какое-то время они молчали, занятые каждый своими мыслями…

— А вообще меня сильно тревожит то, что ни одно из этих убийств так и не раскрыто, — первым произнес прокурор после долгого молчания. — И эта последняя жуткая смерть совершенно безобидной женщины… Моя жена до сих пор не может прийти в себя. Она неплохо знала ее. Эта женщина работала в больнице много лет. У нее остались трое детей. Раскрыть эти преступления, поймать убийцу стало для меня профессиональным долгом и делом чести.

— Я понимаю. — Мэр посмотрел на стоящую перед ним банку, протянул было руку, чтобы открыть ее, но передумал. — Все это черт знает что такое! Серийный убийца в городе, бред какой-то! До сих пор наш город считался довольно благополучным и спокойным в плане криминальной обстановки, да и в остальном тоже. И вот на тебе, маньяк какой-то гребаный объявился! И откуда только эта мразь берется? Представляешь, какая паника может подняться в городе? И так уже всякие слухи ходят. И это накануне выборов. Что это за мэр, скажут люди, который не может обеспечить своим гражданам безопасность и спокойствие?! К тебе это, кстати, тоже относится. Мы отвечаем за спокойствие в городе. И с нас и спросят в первую очередь. Нет, некстати этот гребаный маньяк объявился, очень некстати. — Он поморщился и махнул рукой.

— Интересно, а если бы он появился после выборов, значит, это было бы кстати? — Прокурор пристально посмотрел на человека, сидящего напротив него.

Тот был уже порядком пьян, сидел, опустив голову на грудь, и казалось, ему сейчас было нужно только одно — завалиться спать и чтобы никто его не трогал и не беспокоил. Он не отвечал, и в какой-то момент Александру даже показалось, что тот заснул. Он легонько тронул его за плечо. Мэр встрепенулся и поднял на него мутные осоловевшие глаза.

— Ты прости меня, — вдруг произнес он с несвойственными для него просительно-виноватыми интонациями.

— За что? — удивился прокурор.

— Да за то, что несу здесь всякую х… Просто я пьян в зюзю, и на душе кошки скребут. А за кресло свое я не держусь. Хочешь — верь, хочешь — нет. Надоело цепляться зубами и бороться, кому-то что-то постоянно доказывать. Так вся жизнь в этой дурацкой борьбе и проходит. И ты думаешь, что совершаешь нечто важное, значительное. А как придет время подыхать, оглянешься назад, и подумаешь с недоумением — на какой хрен мне все это надо было? И чего я все рыпался, дергался, что-то стремился доказать себе и другим? Когда все равно ни черта не изменишь в этом дурном мире. А исход все равно один для всех, для богатых и для бедных, для удачливых и не очень, для алкашей, — он пьяно усмехнулся, бросив взгляд на пивную эстакаду, — и для трезвенников. Подохнешь, и черви да кроты тебя жрать будут. И сгниешь. И никто из живых о тебе и не вспомнит, если только грязью обольют. Но тебе это все уже, правда, будет глубоко по…

— И давно такие мысли тебя посещают?

— Да вот последнее время. Как спать лягу, тушу свою уложу на постели — и начинает всякий бред в голову лезть. Я уж его гоню, гоню в шею, а он все никак не уходит, сволочь. Раньше такого не было. Старею, деградирую. Спиваюсь вот… — Он невесело усмехнулся и потянулся за очередной банкой.

Но Александр перехватил его руку и вежливо, но решительно произнес:

— Пожалуй, на сегодня хватит. Иначе и похуже мысли полезут в голову.

Сам же налил себе еще пива и отпил небольшой глоток.

Мэр усмехнулся:

— Что может быть хуже? Дальше, как говорится, грести некуда. Все. Приплыли.

Они помолчали.

— Слушай, а может, мне и в самом деле не выставлять свою кандидатуру на выборах, а? — вдруг спросил он. — Уйти, как говорится, красиво, пока в шею не поперли. Кому нужен старый больной алкоголик со сдвинутой крышей и слабыми нервами?

— Это у тебя-то нервы слабые? — усмехнулся Южный.

— А ты как думаешь? Я уже не бесстрашный герой с железными нервами. Да если честно, никогда им и не был. Только казался. А быть и казаться — две большие разницы. Очень большие. Сам себя убедил в этом, а себя убедить это самое трудное, если сумел это сделать, то заставить людей в тебя поверить уже намного легче. Но знаешь, последнее время мне что-то тяжело жить стало. И чем дальше, тем тяжелее. Тоска неясная часто накатывает. Ни с того ни с сего. Как я уже говорил, все по ночам она, проклятая, настигает. Не знаешь, отчего это тоска темноту любит и как ночь придет, так и норовит под бок к тебе забраться в теплую постель и укусить побольнее? Впрочем, чего я спрашиваю, и так ясно. Днем дела, люди, суета, которая хоть иногда и надоедает до чертиков, но все-таки спасает от дум этих тяжких, не дает проклятой тоске грызть твое сердце. Боится она, гадина, дневного света. Но стоит солнцу скрыться, она тут как тут. Подкрадется, так гаденько захихикает и скажет: «Ну, здравствуй, старый мудень, я пришла. Соскучился?» И так страшно порой становится, хоть волком вой. Все чаще жена моя покойная приходит во сне, мать с отцом, друзья умершие. К себе зовут. Скучно им без меня. И я, с одной стороны, по ним соскучился, да и покоя хочется. Устал я от суеты земной. Но с другой стороны, страх берет. За жизнь эту паршивую держусь. Знаешь, как я перетрусил, когда чуть копыта не откинул, когда с инфарктом валялся? Вся жизнь моя прошла перед глазами в это время, все мои грешные темные дела, те, кому я зло причинил, невольно или вольно, всякое было. И так пожить мне, старому дураку, захотелось. Ну хоть немного! Дочку замуж выдать. Внуков понянчить… Что, поверишь ли, впервые в жизни Бога молил, чуть ли не со слезами. И не той молитвой, что положена и писана в Библии, а своими словами, даже не словами, а нутром своим, душой наизнанку вывернутой. Эх, друг. Тебе меня, старика, понять нелегко, хотя ума тебе не занимать. Но тут не в уме дело. В другом. Страх этот с годами приходит, и тоска. Дай Бог, чтобы она к тебе подольше не приходила или вовсе миновала. А то, что я рявкаю, как бык, и страх на людей нагоняю, еще не значит, что я сам не боюсь. Боюсь, еще как боюсь, Сашенька! — Он неожиданно назвал своего приятеля уменьшительным именем и даже коснулся его руки, словно ища поддержки, но тут же резко отдернул ее, будто обжегся. — Чем больше другим грозным кажешься да рявкаешь и кулаком стучишь, тем паршивее у тебя на душе. И тем больше ты сам боишься.

— Но кого? Или, может быть, чего?

— Да всего: людей, судьбы, себя самого прежде всего. Этот страх, что внутри тебя, самый тяжелый, ой как трудно от него избавиться.

Его собеседник, внимательно слушающий, неожиданно напрягся. По его бесстрастному лицу пробежала какая-то тень, и рука, державшая кружку, слегка дрогнула. Впрочем, он быстро овладел собой и мэр не успел ничего заметить. Правда, он, казалось, вообще мало что замечал. И хотя обращался к своему другу, но словно говорил все эти слова для самого себя, мысли вслух… Александр пытался поймать рассеянный блуждающий взгляд мэра, полный тоски и страха.

«А он и в самом деле сильно сдал последнее время и постарел, — подумал прокурор. — Хотя, возможно, это лишь минутная слабость. У кого ее не бывает? Ведь невозможно все время быть сильным. Или возможно? Но вот надо ли?..»

Занятый своими мыслями, прокурор не сразу понял, о чем говорит его друг.

— Сам не пойму, зачем я ходил к ней. Самка она была и стерва порядочная. Страшно эгоистичная, любила одну себя и к людям беспощадно относилась, отбраковывала их по принципу: сильные выживают, слабые погибают. Естественный отбор, так сказать. Как она выражалась, «звериный закон». Она вообще любила хищников. Она говорила, что настоящий мужчина должен быть похож на льва, а женщина — на львицу. Обожала, когда ее называли львицей. Этакая царица, гордая, величавая, красивая киска, но если тронешь, то может разорвать на части. Да… — он помолчал, почмокал губами. — Не знаю, что меня так тянуло к ней. Каждый раз давал себе слово, что не буду больше к ней ходить, и каждый раз нарушал его. Осознавал, что эта женщина не для меня, не по зубам, что называется. Еще лет десять назад я бы попытался ее укротить, но сейчас уже зубы не те и силы. Плохой из меня дрессировщик, чтобы заниматься укрощением львов, точнее, львиц. Да… — Он снова замолчал, склонив голову на грудь.

Александр никак не мог понять, о ком он говорит и что за женщину имеет в виду, сравнивая с львицей. Его нынешняя подружка, с которой он встречался второй год, никак не подходила на эту роль. Мягкая, кроткая, застенчивая, скорее ее можно было сравнить с домашней кошечкой или зайчишкой, чем с коварной гордой хищницей. Кого же имеет в виду в стельку пьяный мэр? Что за женщина, к которой он так привязан, и почему говорит о ней в прошедшем времени? Выходит, они уже расстались или… Его вдруг озарила догадка, яркая и внезапная, как вспышка молнии.

— Значит, ты любил Алину? — спросил он прямо.

— Любил ли я Алину? Не знаю. — Загоруйко тяжело вздохнул и расстегнул мешающий ему дышать ворот рубашки. — Скорее это была страсть, а не любовь. Я и презирал ее, и обожал, и ненавидел, и безумно хотел одновременно. Эта женщина вызывала в моей душе такую бурю чувств, столь смешанных и противоречивых, что я едва не задыхался от их напора. Староват я для такого шквала эмоций и потрясений.

— Вы часто встречались?