Наутро в белом тумане выехали из города. Крапал дождь, бередя душу неясной тоской. Олекса хотел было отказаться ехать за монахом, но Мал пригрозил изгнанием из дружины. Служба князю – не перечить, а исполнять.
Ворота монастыря стояли открытые – мирские богомольцы тянулись на службу. Мал и двое отроков въехали во двор на конях. Олекса спешился перед вратами и отбил три поклона. Глядя на него, Добрыня тоже спрыгнул на землю.
– Великая и славная обитель Печерская, – объяснил попович. – Не хрен в масле. По всей Руси отсюда епископы расходятся и книжность сияет.
Только что кончилась утреня, монахи расходились по кельям до литургии. На конных дружинников посматривали с тревогой. Мал выкрикнул игумена. Двое послушников побежали за настоятелем к церкви. Чернецы, чуя беду, собирались толпой. Отроки, балуя, вынули мечи, но монахи почему-то не пугались. Явившемуся игумену Мал объявил:
– Князь Святополк отправляет тебя на покаяние. Скажи своим чернецам, чтоб готовили телегу.
Известие поразило братию будто громом небесным. Иные возопили молитвы, несколько чернецов загородили собой игумена.
– Не бывало еще такого зла на Руси!
– Не было, так будет, – равнодушно бросил десятник.
– Остудите пыл, братия! – Игумен вышел вперед, протянул руки отрокам: – Вяжите, чада!
– Ты, отче, не заяц, не убежишь, – отрезал Мал.
Добрыня, никогда не видавший сразу столько черноризцев, наблюдал за ними с любопытством. Когда который-нибудь проходил поблизости, он отодвигался, будто опасался задеть. Монахи казались ему забавными галчатами – выпрыгнули из гнезда и храбро щелкают клювами на обступивших волков. Он захотел сказать об этом Олексе, но тот опять куда-то исчез.
Попович тем временем, удивляясь обширности монастыря, забрел к кельям. Возле одной сидел на чурбаке монах. У ног стояла бадейка, куда он счищал с травы-лебеды зеленые гроздья семян. Рядом на расстеленном полотне возвышалась гора подсушенной лебеды.
– Вашего игумена силой увозят, а тебе, отче, будто невдомек, – молвил Олекса.
– Воздыхать о том я могу и здесь, а добавлять свои стенанья в общий хор – пустое дело, – ответил чернец. – Другое дело не терпит.
– Что это за дело, отче? – спросил Олекса, следя за ловкими и привычными движениями его рук.
– Жито запасаю на зиму. Голодно будет. Люди за хлебом пойдут в монастырь. Вот и будет им лебяжий хлеб.
– Лебеда горька, отче! – чуть было не рассмеялся попович. – Плеваться на твой хлеб станут.
– Зайди-ка в келью, возьми со стола краюшку.
Олекса пожал плечами, втиснулся в крохотную клеть, забрал невзрачный бурый хлебец, похожий на твердый ком земли.
– Отведай, окажи честь, – ласково попросил чернец.
Попович осторожно куснул корку, изрезанную трещинами. Недоверчиво с хрустом пожевал. Расплылся в улыбке.
– Сладок твой хлеб! И мягок во рту, будто впрямь лебяжий пух. В жизни не едал такого.
– Ну, ступай с Богом к своим, – сказал монах. – Заждались там тебя.
– Прости, отче, что отнимаем у вас игумена, – с поклоном повинился Олекса. – Назови мне имя твое для памяти.
– Прохором нарекли. А кличут Лебедником.
Олекса вернулся на монастырский двор, где чернецы в великой печали прощались с игуменом. Мал нетерпеливо дергал длинный ус. Наконец ему надоела долгая череда слезных целований. Отроки по знаку без лишних слов приподняли настоятеля и сгрузили на телегу. На впряженного коня посадили монастырского работника.
– Куда вы его? – раздался вопль.
– Велено в Туров везти. Трогай!
Монахи унылой гурьбой высыпали за ворота.
– Бог милостив! – махнул им на прощанье игумен.