Двадцатый век Анны Капицы: воспоминания, письма: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

1. Непосредственно от семьи Капицы мы узнали, что здоровье его подвергается очень большой опасности из-за задержания в России.

2. Работа К. в Кембридже имеет очень большое значение, и создание его лаборатории потребовало много времени и денег.

3. Если К. не будет разрешено вскоре вернуться, это может серьезным образом отразиться на дружеских отношениях между СССР и учеными других стран.

Мы надеемся, что Вы оцените важность этого дела и свяжетесь по этому вопросу с Вашим правительством“.

Письмо это было написано в более жестких выражениях, чем письмо Комптона. И оно не было таким кратким, каким я его изложил здесь.

Я собирал подписи под обращением (копию которого я послал тебе некоторое время назад), и сейчас оно готово к отправке. Около 60 подписей, включал Эйнштейна, Милликена, А. X. Комптона, К. Т. Комптона, Г. Н. Льюиса и практически всех ведущих физиков Америки, а также некоторых математиков и химиков. Никто из тех, кого просили подписать, не отказался это сделать. Флекснер пошлет обращение американскому послу в Москве с просьбой препроводить его советскому правительству. Создастся, таким образом, два независимых направления атаки. Я убежден, что советское правительство должно будет что-то сделать по этому поводу, когда они увидят, насколько широкий отпор встречают их действия. Если же они не откликнуться, ты можешь положиться на меня — когда я буду в России, я сделаю все, что в моих силах, чтобы вызволить К. любым путем.

Я не получил в этом году никакого приглашения из России, и это одна из главных причин того, что я решил ехать кружным путем, через Дальний Восток. Об этом я, кажется, уже писал в прошлом письме. Я сомневаюсь поэтому, смогу ли я получить научную визу. А если у меня будет интуристовская виза, то у меня не будет достаточно свободы в России. Чтобы пересечь Сибирь, мне нужна будет транзитная виза, которую очень легко получить, а когда я доберусь до Москвы, то думаю, нетрудно будет ее продлить, как я это сделал в 1929 году. Извести К., что я приеду через Сибирь и буду в Москве в конце июля или в начале августа. Я писал об этом Тамму и Иваненко месяц назад, и К., наверное, уже знает об этом от них.

Прилагаю две вырезки из „Нью-Йорк таймс“, ведущей американской ежедневной газеты. Первая из них появилась накануне нашего визита к послу в Вашингтоне.

Переводы писем К. я получил в пятницу утром и показал их Штерну и Милликену перед тем, как мы отправились к послу. Большое тебе спасибо за присылку их. Они очень ясно передают обстановку. Я отправлю их тебе обратно, когда буду уезжать из Америки, поскольку если я возьму их с собой в Сибирь, то из-за них могут быть неприятности.

Я отправлюсь пароходом из Лос-Анджелеса, вероятно, 3 июня. Мой почтовый адрес до этого дня:

С/о Проф. Милликен, Калифорнийский технологический институт, Пасадена, Калифорния.

Заканчиваю это письмо в Принстоне, так как в Вашингтоне у меня не было времени. С лучшими пожеланиями и в надежде увидеть вскоре снова К. в Кембридже».

«14 мая 1935 г., Принстон

Дорогая Анна,

Я получил вчера вечером твое письмо. Я его буду хранить некоторое время, пока не запомню его содержания, а потом уничтожу, и никто не узнает о нем ничего. Я думаю, будет лучше уничтожить все твои письма ко мне. Я очень рад, если смогу быть полезен в этом случае и только хочу сделать еще больше. Если кто-нибудь будет преследовать меня в Москве, то ему придется совершить длинную прогулку.

Я только что получил письмо от Тамма, который приглашает меня отправиться с ним на Кавказ, чтобы походить там по горам. Мне кажется, было бы хорошо, если бы К. присоединился к нам. Прежде всего, это было бы очень полезно для здоровья К. Альпинизм заставляет забыть все свои проблемы и сосредоточиться на сиюминутных трудностях. И еще, я буду располагать неограниченным временем и возможностями, чтобы поговорить с К. Я не думаю, что советское правительство будет иметь что-нибудь против того, чтобы К. провел отпуск на Кавказе, и я абсолютно уверен, что и Тамм будет рад этому. Тамм хотел бы, чтобы, как только я приеду в Москву, мы как можно скорее отправились в Теберду, а затем мы поедем в более дикое место, которое называется Домбай (там живут в основном в палатках). Оттуда мы совершим поход либо к Эльбрусу, либо в Сухум. В своем письме Тамму я не упоминал К. (я знаю, что мои письма в Россию просматриваются, потому что несколько месяцев назад я послал письмо Иваненко, которое не было ему доставлено (я не знаю почему), а когда я получил назад, то оно было заклеено куда более крепко, чем это сделал я, когда отправлял его). Если ты считаешь, что это хорошая мысль, отправиться нам с Капицей на Кавказ, то не напишешь ли ты ему об этом? Не могла бы ты попросить его поговорить об этом с Таммом. Но если ты считаешь, что лучше все же не упоминать ни Тамма, ни меня в твоих письмах к К., то ты просто можешь предложить К. провести отпуск на Кавказе в конце июля и поехать в Теберду, где есть Дом отдыха для ученых, и я с ним там повидаюсь. Если по какой-то причине ты бы предпочла, чтобы я не отправлялся с Таммом на Кавказ, сообщи мне об этом сейчас же. Достаточно будет послать мне телеграмму со словами: „Отмени поход“. И ни о чем не беспокойся, посылая мне такую телеграмму.

Я думаю, что будет лучше, если я не стану писать тебе с Дальнего Востока. Твое имя на конверте привлечет внимание. Лучше я буду писать через Кокрофта или Ньюмана. Попроси их показывать тебе все письма, которые они будут получать от меня».

«31 мая 1935 г., Пасадена

Дорогая Анна,

Я возвратился назад с письмами Капицы. Их видели, кроме меня, только Милликен, Штерн, Флскснср и Сцилард. Я не знаю, хотела бы ты, чтобы много людей видели их. На Флекснера они произвели очень большое впечатление. Он ярый защитник личной свободы и очень сильно страдает от подобных вещей. Сцилард рвался что-нибудь сразу предпринять — организовать бойкот СССР иностранными физиками или спланировать и тщательно подготовить какой-нибудь способ побега. Сейчас он снова в Англии, в Оксфорде и, возможно, увидит тебя в ближайшее время.

Я получил от тебя телеграмму „отмени поход“. Телеграмма пришла 29 мая, как раз на следующий день после того, как я написал Тамму, что принимаю его приглашение. С моей стороны было очень глупо не подождать подольше, прежде чем ответить ему. После того как я получил твою телеграмму, я снова написал ему, что, к сожалению, я должен вернуться в Англию раньше, чем планировал, и у меня не будет времени, чтобы отправиться с ним на Кавказ, но что я надеюсь повидаться с ним в Москве. (Я надеюсь, что это было приемлемое объяснение.) Второе письмо я послал авиапочтой и всего на день позже, так что, возможно, он получит его первым. Он может удивиться, что я так неожиданно изменил свои планы, но я решил, что будет лучше не тянуть с отменой путешествия, т. к. он, возможно, забронировал мне место в Доме ученых в Теберде.

Если я могу быть хоть чем-то полезен в Москве (или в каком-нибудь другом месте в СССР), пожалуйста, дай мне знать. Возможно, я смогу поговорить с кем-нибудь из властей, хотя сомневаюсь, что у меня может быть большое влияние, да и язык я до сих пор не знаю достаточно хорошо, чтобы не пользоваться переводчиком. Твое письмо до сих пор у меня, я хочу его получше запомнить, а затем уничтожу, как и все остальные твои письма ко мне, перед тем как въеду на советскую территорию. Пожалуйста, рассчитывай на меня полностью и в твоих делах, и в делах К. Я готов ко всему. Я предполагаю, что повод для „отмены похода“ был тот, что Тамм мог попасть из-за этого в какую-то неприятную историю. Если причина другая, то, пожалуйста, напиши мне, если будет возможно (в письме на Дальний Восток)».

«31 мая 1935 г., Кембридж

Дорогой Дирак,

Извини меня, что я вынуждена послать тебе просьбу отменить путешествие на Кавказ, но твое присутствие в Москве в начале августа будет очень важно. В Москве в этом году будет проходить Международный конгресс физиологов, и приедет много народу. Собирается приехать один из Секретарей Королевского общества сэр Генри Дейл и, возможно, Эдриан. Королевское общество и некоторые другие хотят использовать присутствие в Москве его членов и обсудить положение Капицы и возможность продолжения его работы. Возможно, к ним присоединится и Джон Кокрофт, который будет представлять Р[езерфорда]. И было бы очень важно и тебе быть там и на всех официальных обсуждениях представлять не только свою собственную позицию, но и позицию американских ученых. Все это будет полностью официально, настолько официально, насколько это будет возможно. И крайне важно увидеть очень влиятельных людей в России. Капица скажет, кого именно. Мы еще не знаем, как наше правительство отнесется к советам английских ученых, но конгресс дает очень хорошую возможность.

Кроме того, очень важно, что будет свободная дискуссия между этими людьми и К. Они должны от него услышать, что он думает и чего хочет в будущем. Т. к. ты приедешь в Москву первым, то ты сможешь присматривать за К., чтобы он „не растворился“, как сказал Р[езерфорд], в тот самый момент, когда все иностранные ученые приедут в Москву. Найти его в Москве просто, он всегда останавливается в гостинице Метрополь, а в Ленинграде я дам тебе адрес его матери или моего отца. Кто-нибудь из них должен знать, что случилось с К., если его будет трудно разыскать.

Я написала К., что ты приезжаешь, и также написала о физиологах. Я надеюсь, что вы все вместе добьетесь чего-то определенного.

Дирак, ты настоящий и очень драгоценный друг».

29 июля 1935 года Дирак приехал в Москву — поездом из Владивостока. На следующий день Петр Леонидович написал Анне Алексеевне в Кембридж:

«30 июля 1935 г., Болшево