Я взглянул на Нану. Она дрожала от наслаждения. Ее большие, растрескавшиеся губы домашней девочки были алыми, они были испачканы всеми соками нашей трапезы. Она была более живой, чем все вокруг нее, и ее живость делала реальным, красивым и настоящим все, что виднелось за ней в окне: и старые нефтяные вышки, и осьминога Сево, и грязную эспланаду, и турецкие вагончики.
— Открыли новый ресторан, где подают морепродукты, — сказала она.
— На Десятой авеню, — подхватил я.
— Недалеко от…
— …того нового отеля с бутиками…
— …который собираются построить.
— …Тот, с иллюминаторами…
— …рядом с бельгийским посольством.
— Единственное, чего не найти…
— …в Нью-Йорке?
— Верно…
— …это хорошую паэлью.
— Для этого нужна очень большая сковорода…
— …с длинной ручкой.
— Есть одно местечко на Кросби…
— …где хороший херес…
— …и где подают оливки.
— Я назначал там свидания…
— …там?
— Все там назначают.
— Даже вы?
— Я?
— Я хочу.
— Я хочу прямо сейчас.
— Я бы хотела, чтобы я…
— Я тоже.
Я положил локти на испачканную рыбой скатерть, опустил голову на руки и предался печали. Я почувствовал, как рука Наны гладит мои мягкие кудрявые волосы, медленно и методично. Она не обращала внимания на хихикающих официантов и была спокойна, а глаза у нее были сухими — профессиональный гид, утешающий своего туриста после того, как у него украли бумажник и паспорт.
— Извините, — сказал я.
— Не за что извиняться, — ответила она.
— Я напился, — сказал я, но это было лишь отчасти правдой.