Наблюдая за тем, как гордые сево в дорогих костюмах жмут руку безвкусному Дебилу Кануку, у которого под «солнечными» прожекторами тает грим на лоснящемся лбу, я решил твердо стоять за народ сево. Хотя бы в память Сакхи.
И тут я узнал одного из людей, стоявших рядом с Дебилом Кануком. Оливковая форма, тусклые глаза, что-то пристально разглядывающие на горизонте, красные кулаки, похожие на плоды граната, которые свисают вдоль бедер. Полковник Свекла ухмылялся прямо мне в лицо, подзадоривая спасти жизнь Сакхе.
Он спокойно говорил что-то в микрофон. После того как Дебил Канук что-то прохрюкал, полковник казался настоящим оратором.
«Пока не будут арестованы заговорщики, ответственные за то, что был сбит самолет президента Георгия Канука, — сказал он, — границы республики будут закрыты и будет прекращено все воздушное сообщение. Справедливость для народа свани восторжествует».
— Черт возьми! — воскликнул Алеша-Боб. — Какого дьявола, Миша? Они не собираются позволить иностранцам уехать? Чего они от нас хотят? Вот дерьмо! — Замолчав, он взглянул на меня. — Ты плачешь, Закусь?
Я дотронулся до своего лица. Мои щеки действительно были мокрые, а ноздри наполнял морской бриз, соленый от моего собственного тела. А мой токсичный горб между тем бил тревогу на знакомых басовых нотах: «ОТ-чаянье, ОТ-чаянье, от-ЧАЯНЬЕ». Все повторяется. Подъездная дорожка. Стреляные гильзы. Поднявшееся в воздух облако пыли. Дергающиеся тела. Последние слова Сакхи, обращенные ко мне: «Мишенька, пожалуйста. Скажите, чтобы они остановились. Они послушаются такого человека, как вы».
Алеша-Боб выключил телевизор и подошел ко мне.
— Ну же, Закусь, — сказал он и раскрыл объятия.
— Иди сюда! — прорыдал я, склоняясь к нему. Он сел рядом и положил мою голову на свое голое теплое плечо. Слезы лились легко и бесцельно, сами по себе — соленые ручейки, которые текли по телу моего друга, скапливаясь у него в пупке.
— Давай споем рэп, — предложил он. — Ты бы не хотел немножко рэпа, Миша? Помнишь, кто мы такие? Мы Джентльмены, Которые Любят Рэп!
— Я помню, — сказал я. И улыбнулся, чтобы уверить Алешу-Боба, что я не совсем безнадежен.
— Тогда как насчет гетто-тек? Как насчет «Члена в работе»?
— О’кей, — согласился я, застенчиво глядя себе между ног.
— «Ну-ка, посмотрим, как твой член работает, / Посмотрим, каков он в работе», — запел Алеша-Боб в воображаемый микрофон, подражая тону молодой женщины легкого поведения из гетто в Детройте. — «Ну-ка, посмотрим на твой член…»
Он поднес ко мне микрофон. Изображая любовника этой воображаемой женщины из гетто, я запел фальшивым баритоном сутенера из гетто:
— «А ну-ка, посмотрим, как эта киска работает».
Мы оба рассмеялись.
— Молодец, — сказал Алеша-Боб. — Вот как мы это делаем. Настоящее детройтское дерьмо. Ты мой ниггер.
— А ты — мой, — ответил я, целуя его в щеку. Я чувствовал внизу живота что-то яркое и пронзительное. Неужели рэп так вдохновляет? Неужели это правда, что люди, у которых ничего нет, — самые счастливые из всех?
Наши объятия прервал глухой, но упорный рев вертолета. Алеша-Боб подскочил к окну и раздернул шторы.
— Иди сюда, Миша, — позвал он.
— А нужно?
— Посмотри!
Вертолет «Чинук», нечто вроде механической воздушной коровы, громоздкий и неуклюжий, летел над нефтяными вышками, направляясь к Интернациональной Террасе. Я разобрал надпись у него на борту — белые латинские буквы на фоне камуфляжа.
— Бери своего слугу и свой лэптоп. А также твой бельгийский паспорт.
— Зачем?
— Падение Сайгона, 75.
— Je ne comprends pas.
— Поторапливайся, Закусь. Мы сейчас бежим в посольство.
Американская армия прибыла в город Свани.