Эстелла чувствует себя совершенно счастливой. Аккуратно через день почтальон приносит ей письмо от матери. Почтальон! Этот общественный деятель бесследно исчез теперь всюду, за исключением национального Арморикского парка. Везде в других местах предпочитают беседовать по телефоноскопу, или в крайнем случае по телефону. Важные сообщения посылаются в виде фонографических клише по электро-пневматическим трубам. Вообще говоря, письма пишутся лишь самыми завзятыми невеждами в каких-нибудь деревенских захолустьях. Эстелла одна только испытывает волнение, предшествующее прибытию почтальона, так как Жорж Лоррис писем не получает. Проведя несколько дней в Керноеле, он обратился к отцу с письмом, на которое Филоксен Лоррис еще не ответил. Вероятно ему было недосуг распечатать письмо.
Сюльфатен тоже получал обширную корреспонденцию, состоявшую, впрочем, не из писем, а из фонограмм, которые доставлялись ему ежедневно с дилижансом целыми тюками. У него был при себе фонограф, который и читал вслух все эти послания. Ответы на них изготовлялись при посредстве того же фонографа. Сюльфатен диктовал их ему, а затем отправлял фонографические клише посылкой большой скорости. При таких обстоятельствах Сюльфатен быстро управлялся со своей корреспонденцией и затем мог по произволу располагать остальным временем.
К величайшему удивлению Жоржа, невозмутимый инженер-медик продолжал воздерживаться от всяких протестов по поводу пребывания обрученных в нетронутом цивилизацией керноельском захолустье. Он и сам как-будто совершенно забыл про инструкции своего патрона и преобразился в совершенно нового, веселого, приветливого, очаровательного Сюльфатена. Вместо того, чтобы выполнять возложенную на него Филоксеном Лоррисом, весьма трудную, впрочем, при существующих условиях, задачу возбуждения раздоров между женихом и невестой, он не делал ни малейших попыток нарушить мирную радость блаженных дней, которые они проводили вместе. Все это представлялось странным, — до чрезвычайности странным!..
Жорж, подготовлявшийся к энергической борьбе с неумолимой строгостью Сюльфатена, радовался, что эта горькая чаша его миновала. Один только пациент инженер-медика, Адриен Ла-Геропьер, в присутствии которого Филоксен Лоррис, нимало не стесняясь, излагал Сюльфатену свои намерения, — один только он ломал себе голову, пытаясь разгадать причины столь полного нарушения инструкций великого ученого. Все умственные операции, сводившиеся к сколько-нибудь сложной последовательности мыслей, оказывались для Героньера в высшей степени утомительными, а потому упомянутые попытки постоянно заканчивались для бедняги страшными головными болями и строгими выговорами со стороны Сюльфатена.
К концу второй недели с инженер-медиком внезапно произошла резкая перемена. Настроение духа стало у него менее веселым и почти тревожным. Под предлогом, что в Керноеле успели уже ко всему приглядеться, и что дальнейшее пребывание там грозит смертельною скукой, он предложил переехать в Плудескан, в противоположный угол национального парка. Желая сохранить с Сюльфатеном наилучшие отношения, Жорж охотно на это согласился. Все общество отправилось из Керноеля в допотопном омнибусе, который страшно трясло и качало по каменистым дорогам, очевидно, содержавшимся не особенно исправно.
Проехав таким образом более шестидесяти верст, путешественники увидели перед собою другую Бретань, несравненно более мрачную и суровую, — с грустными полянами, поросшими вереском. — с величественно строгими ландшафтами, в которые вносили некоторое разнообразие лишь группы скал, да обнаженные береговые утесы.
Плудескан далеко не обладал теми удобствами, какими путешественники пользовались в Керпоеле. Он оказался простою деревней с грубыми хижинами, сложенными из гранита и крытыми соломой. Деревня эта ютилась на берегу моря, на мрачных скалах, придававших всей окрестности величественно-строгий вид. В ней оказалась всего только одна порядочная гостиница, куда каждое лето приезжали фотоживописцы, чтобы направлять свои аппараты на скалы и утесы бурного плудесканского залива. Эти художники, реализм направления которых не подлежит ни малейшему сомнению, выбирают себе из жителей Плудескана натурщиков и натурщиц, живописно группируют их в соответственной обстановке, и с помощью усовершенствованных своих аппаратов создают великолепные фотокартины, которыми мы и восхищаемся на различных выставках.
Жорж и Эстелла предприняли в Плудескане ряд маленьких прогулок. Сюльфатен сопровождал их далеко не всегда. Он казался все более озабоченным и отлучался теперь довольно часто, оставляя своего пациента на попечение Гретли.
Что бы такое могли значить эти таинственные отлучки?
Мы обязаны объяснить их, хотя нам и придется скрепя сердце обнаружить перед читателем слабую сторону инженер-медика, которого было бы несравненно приятнее изобразить совершенно недоступным обыкновенным человеческим слабостям. Необходимо заметить, что Плудескан находится на границе национального парка, всего лишь в трех верстах от Керлоша, станции электро-пневматического трубного сообщения, снабженной всеми современными научными приспособлениями. Сюльфатен ежедневно ходил в Керлош и занимал там на час, или два один из станционных телефоносконов.
Войдем же теперь вместе с знаменитым инженер-медиком в телефоноскопический кабинет, дозволяющий где и когда угодно увидеться с любимым человеком, оставшимся дома, и как бы вернуться на фабрику, или в контору, не взирая на отделяющее от них расстояние в несколько сотен, или даже тысяч верст… Ежедневно Сюльфатен вызывал к телефоноскопу или „Париж, 375, улица Дианы де-Пуатье, в квартале Сен жермен-en-Laye", или „Париж, дворец Мольера, ложа m-lle Сильвии". Сен жерменская корреспондентка Сюльфатена оказывалась тою же Сильвией. Изящный небольшой домик, совершенно с иголочки, под № 375, на улице Дианы де-Пуатье, имел честь служить кровом знаменитой трагической артистке Сильвии, звезде Мольеровского дворца, могущественному медиуму, привлекавшему в течение целого полугода весь Париж на спектакли бывшего Францусского театра.
Само собой разумеется, что слово привлекать употреблено здесь в переносном смысле. Даже и в тех случаях, когда даются самые удачные и блестящие пьесы, нынешние театры оказываются зачастую почти совсем пустыми, так как, благодаря телефоноскопам, можно следить за представлением не выходя из дому и даже, пожалуй, не вставая из-за стола. Вследствие этого оказалось возможным значительно уменьшить, размеры театральных зал. Имеется даже в виду совершенно упразднить места для зрителей. Такая радикальная мера много сократит расходы на театральную антрепризу и дозволит соответственно удешевить цены абонемента для зрителей по телефоноскопу. Сильвия, трагическая артистка-медиум, доставила в течение какого-нибудь полугода театру Мольеровского дворца четыреста тысяч телефопоскопических абонентов. Понятно, что театральная дирекция, несмотря на дешевизну абонемента, нажила фантастически невероятные барыши.
Перед тем дела Мольеровского дворца шли не вполне удовлетворительно, несмотря на более или менее остроумные попытки дирекции подделываться под вкус зрителей. Тщетно старалась дирекция изменять на тысячу ладов характер представлений. Тщетно давала она самые блестящие балеты при участии великолепнейшего ансамбля первоклассных балерин и неподражаемо ловких фокусников, — тщетно заручалась она содействием знаменитейших клоунов и арлекинов, — публика все более охладевала к этому театру и только лишь счастливый случай спас его от угрожавшего финансового краха. Директору Мольеровского дворца довелось однажды увидеть на сцене маленького спиритического театра m-lle Сильвию, девицу с необычайными медиумическими дарованиями, вызывавшую дух Расина. Слушая, как эта артистка декламировала стихи из Федры голосом самого автора, нарочно вызванного ею для этого из бездн небытия, директор Мольеровского дворца тотчас же сообразил, какие выгоды можно будет извлечь из таланта столь необыкновенной артистки и немедленно ее ангажировал в свою труппу.
Благодаря этой трагической актрисе, сразу оказавшейся звездою первой величины, Мольеровский дворец вернулся к тому самому жанру, который за несколько веков перед тем доставлял ему богатство и славу, а именно в классическому репертуару. Необходимо заметить, впрочем, что в старинные драмы и древние трагедии признано было уместным внести существенные изменения, украсившие их прелестями новизны. События, о которых упоминалось лишь в немногих словах или намеках, все, о чем только рассказывалось и что происходило в промежутке между действиями классической пьесы, ставилось теперь на сцену, доставляя зачастую картины, несравненно более интересные, чем самая пьеса, являвшаяся к ним как бы приправой. В редких случаях, когда в пьесе не оказывалось подходящего материала для таких усовершенствований; ее все таки снабжали добавочными прелестями, способными удовлетворить самые прихотливые вкусы. Таким образом на преобразившейся сцене Мольеровского театра и, в былое время слишком уже торжественного, можно было видеть теперь кровопролитные драки диких зверей, осады крепостей, турниры, морские сражения, бой быков и охоту на неподдельную, живую дичь.
Трагическая актриса-медиум, обладавшая способностью вызывать на сцену любого из великих артистов, давно уже отошедших в вечность, внесла в свою очередь необычайное разнообразие эффектов в созданные ею роли. В них она была уже не Сильвией, а Клерон, — Адриенной Лекуврер, — девицей Жорж, — Рашелью, или Сарой Бернар. Эти великие артистки прежних времен, возвращаясь на те самые подмостки, на которых они при жизни подвизались с таким блестящим успехом, произносили голосом, умолкшим лет сто или двести тому назад, величественные тирады, так воспламенявшие когда-то сердца зрителей. При этом воспроизводились с величайшею точностью все характерные особенности их декламации. Нельзя представить себе ничего поразительнее и, если можно так выразиться, сенсационнее внезапной перемены, происходившей тогда с самою Сильвией. Эта трагическая артистка, — рослая, дебелая женщина, казавшаяся даже чересчур массивной, и при обыкновенных условиях, когда не находилась под влиянием медиумической силы, — отличавшаяся самым мещанским спокойствием, обыкновенно не производила своим появлением на сцену ни малейшего впечатления. Она начинала играть свою роль довольно холодно, но вдруг, одним лишь действием собственной воли, мгновенно испытывала полнейшее преобразование. Вселявшийся в Сильвию дух как-будто совершенно изгонял из неё её личность. Вместо Сильвии появлялась на сцене прежних своих успехов великая артистка, прославившаяся некогда в этой роли. Дух, вернувшийся из небытия, казалось, вытеснял собственную душу медиума, или приводил ее в оцепенение, чтобы заступить её место и таким образом прибавить еще несколько часов к своей давно минувшей земной жизни. При каждом таком медиумическом представлении Сильвия, по-видимому, испытывала сильнейшее электрическое сотрясение.
Иногда, при особенно торжественных случаях, артистка-медиум вызывала дух самого автора пьесы. Изумленная публика фактически слышала тогда Расина, Корнеля, Вольтера или Гюго, читавших собственные стихи, внося иногда в великие свои творения давно забытые варианты, или же посмертные изменения, свидетельствовавшие, что гений их продолжает совершенствоваться и в загробной жизни.
Трагическая артистка-медиум была из хорошей мещанской семьи и, сойдя с театральных подмостков, становилась простой девушкой, скромно жившей со своими родителями, — мелочными торговцами, удалившимися от дел и никогда не ощущавшими в себе сколько-нибудь заметных спиритических и медиумических способностей. Сильвия представляла собой поэтому необычайное явление. Необходимо заметить, впрочем, что медиумическая энергия была унаследована ею от предков, а именно от двоюродного прапрадеда, посаженного в дом умалишенных вследствие своего пристрастия к магии и к наукам, затрагивавшим таинственные явления, которыми современные ему ученые пренебрегали, предоставляя их шарлатанам.
Раз вечером Сюльфатен по обыкновению дремал, сидя перед своим телефоноскопом, соединенным со сценой Мольеровского театра, когда внимание его было внезапно приковано появлением Сильвии в роли Донны Соль в пьесе великого Гюго. Инженер-медик был поражен словно ударом молнии. Он был охвачен так всецело чувством, или лучше сказать мыслью, нахлынувшей на него неожиданно, что инстинктивно бросился к актрисе, разбив при этом зеркальную пластинку телефоноскопа.
Мысль такого ученого, как и следовало ожидать, оказалась строго научного свойства. Сюльфатена осенила гениальная идеё: до чего не будет он в состоянии достигнуть, если ему удастся употребить на пользу науки изумительное могущество этой актрисы-медиума? Ведь с помощью её можно вызывать тени гениальнейших людей предшествовавших веков! Могущественнейшие умы восстанут из гроба. Сильвия заставит их говорить, и они расскажут её устами научные тайны, унесенные с собою в могилу. С помощью этой девушки удастся разъяснить сокровенные тайны древних мудрецов. Пожалуй даже, что, отдохнув в течение нескольких столетий в мире небытия и затем ознакомившись с нынешними успехами знания, эти гениальные умы, вызванные к новой жизни, додумаются сразу до таких диковинок, которые не приходят на ум обыкновенным смертным, привыкшим к определенным шаблонным приемам мышления…
Окутав истинные свои намерения завесой самой непроницаемой тайны, Сюльфатен устроился так, чтоб познакомиться с родителями трагической артистки-медиума, а затем, по прошествии некоторого времени, сделал ей предложение. Свадьба затягивалась, однако, в долгий ящик, так как Сильвия в присутствии Сюльфатена вела себя до чрезвычайности странно. Она была иногда очень приветлива с женихом, но, порой, обнаруживала тревожное беспокойство. Случалось, что Сильвия почти уже соглашалась на брак, a на следующий день брала назад свое слово, не представляя на это никаких объяснений. Ко времени отъезда в обручальное путешествие артистка была занята репетициями новой большой пьесы, и Сюльфатену пришлось довольствоваться корреспонденцией с ней с помощью фонографических клише. Теперь, однако, он чувствовал потребность ежедневно видеться по телефоноскопу с великой актрисой. Отсутствие действительности развило у него недостаток, существования которого он до тех пор даже и не подозревал. Сюльфатен сделался ревнивцем, — невыносимейшим ревнивцем, разумеется в интересах науки. Соображая, что у кого нибудь другого могла явиться такая же идеё, как и у него самого, и что этот другой сумеет чего доброго за время его отсутствия завоевать себе симпатии Сильвии, инженер-химик горько сожалел о том, что не догадался поместить в различных местах хорошенького её домика миниатюрные и совершенно незаметные фотофонографические приборы, до такой степени облегчающие щекотливое дело тайного надзора.
Кончилось тем, что Сюльфатен стал по три и по четыре раза в день бегать на Керлошскую станцию и устанавливать там телефоноскопическое сообщение с домом трагической артистки, или с её ложей. Он проводил теперь почти все вечера на представлениях Мольеровского театра. Тем временем Лa-Героньер оставался бы покинутым на произвол судьбы, если б Эстелла и Гретли не ухаживали за этим несчастливцем.
Однажды, когда все общество, за исключением Сюльфатена, собралось в большой зале Плудесканской гостиницы, где несколько веселых фотоживописцев развивали свои воззрения на искусство, приправляя их разными шуточками, Ла-Героньер, который все время сидел погрузившись в чрезвычайно для него трудные и мучительные размышления, внезапно ударил себя рукою по лбу и прошептал на ухо Жоржу:
— Эврика!.. Наконец-то я догадался, отчего доктор Сюльфатен, несмотря на данные ему положительные инструкции вызвать во что бы ни стало ссору между вами и вашей невестой, совсем не заботится о выполнении возложенной на него обязанности… Он уже и теперь правая рука Филоксена Лорриса. Естественно, что, отстраняя вас… или, лучше сказать, помогая вам отстраняться от занятий в лаборатории и от крупных промышленных предприятий… Очевидно, вы до них не охотник!.. он… не помню хорошенько, что именно хотел я сказать… ах, да! Он надеется… или правильнее рассчитывает остаться единственным возможным преемником Филоксена Лорриса… Какая плутовская, но вместе с тем чертовски ловкая комбинация!.. Ну-с, поняли вы, наконец, в чем дело?… Вот и мотайте себе на ус!