— В точности не знаю… Но по всему — Валя Михеева-Олешко.
Затем ему дали лист бумаги, и он переписал всех участников вчерашней вечеринки.
— Что же они предполагали сделать со мной? — переспросил майор.
— Вывезти… при сопротивлении убить.
— Вы поступили правильно. Мы были уверены в вас, — четко и холодно произнес Бард.
— Что мне делать? — спросил Клыков.
— Вы предполагали совершить приятное путешествие с фрейлейн в Нарва. Поезжайте. По возвращении доложите. Идите. Вы сделали свой долг.
Клыков пошел домой, Свою жену он застал в тревоге и сборах.
— Ты куда? — спросил он.
— Не знаю. Прислали мотоциклиста и велели срочно с вещами явиться.
Андрееву майор встретил словами:
— Фрау Вера! Немедленно уезжайт командировку куда-нибудь, хотя Таллин три — пять дней. Мой шофер доставит вас к станции. В вашей группе — заговор. Если вы здесь, я обязан арестовать за недосмотр. Орднунг! Порядок!
Утром первого марта Клыков и Лена на попутной машине добрались до станции. До поезда оставался час. Лена была весела, шутила и нравилась ему все сильнее. Время от времени Клыков приглядывался к людям на станции, гадая, есть ли за ними слежка. Но никакого хвоста, видимо, не было. Подошел поезд. Они сели в полупустой вагон. В тамбуре курили двое немецких солдат — явно не агенты. В вагоне сидели две старушки, мужик мешочник, еще какая-то бедно одетая публика.
— Не ищи, никого нет, — шепнула Лева.
— Да, я тоже так думаю, — хмуро ответил Клыков, — но не исключено, что Миллер сообщил в Нарву о нашем приезде.
— Но ты же сам говоришь, что он с явным сочувствием отнесся к нашему путешествию, — улыбнулась Льна.
— Да, верно, Верку он ненавидит.
— А ты? — с улыбкой спросила она.
Клыков вздохнул.
— Не хочу думать о ней…
— А если ситуации сложится так, что нам придется ее устранить?
Вопрос был сложный — именно как вопрос, требующий ответа. Ибо, столкнись он с такой ситуацией в жизни, он без колебаний пристрелил бы собственную супругу, Не из ревности, а потому, что мешала… Но он понимал, что такой ответ произведет неблагоприятное впечатление на его спутницу. Для нее он был жертвой, стало быть, и дальше надо играть эту роль.
— В тупике я… Скорей сам себе пущу пулю в лоб… — ответил он после паузы.
— И сейчас в тупике?
— Сейчас? Сейчас я с тобой. С вами.
— Ну все, больше ни слова о делах. И место неподходящее. Расскажи о себе, Толя.
Поезд шел медленно. Анатолий умел рассказывать о себе. Лена внимательно его слушала. Особенно теплым сочувствием загорелись ее глаза, когда он заговорил о своей жизни в лагере… Здесь уж он был искренен до конца.
— Так, Леночка… Все у меня в жизни наперекосяк… — вздохнул Анатолий.
— Теперь у всех все так… Война, — сказала Лева.
— Война-то война, но в сам немало натворил дуростей, — отвечал Анатолий и вспомнил о своей вчерашней, последней. «Поторопился… Можно было бы и после поездки. А может, у них что и вышло бы… Тогда и прощение, и ордена», — подумал он. Теперь уже он и сам был не рад, что вызвал сочувствие девушки, которая ему нравилась. И он испытал вдруг забытое давно чувство — укоры совести. До сих пор, выполняя задания Миллера, Клыков тешил себя тем, что иного пути к спасению нет. Вначале задания были простые — прочесывали леса вместе с немцами, ходили в наряд на дежурство. Здесь ничего не требовалось, кроме пассивного выполнения приказа. Но в октябре Клыкова послали в единственную работавшую в округе школу с заданием прощупать настроения учителей. Его снабдили документами студента-практиканта. Он пробыл в школе недели две, тайно вел записи разговоров. Там он сблизился с молодой учительницей Натальей Сергеевной. Романтическая девушка приняла «независимые» высказывания Клыкова всерьез, а его самого — за советского разведчика. И даже написала ему восторженную записку.