— То есть как «не нравится»? Это еще что?
— А что ж, все герои должны нравиться? Мария Фадеевна говорит: «Каренину задушил самодержавный строй». Смешно! Сама влюбилась в графа Вронского, небось не в графа не влюбилась! Вот если б она полюбила крестьянина — и под поезд, тогда я согласна. А то «строй задушил». Обычный треугольник!
— Что еще за треугольник?
— Он — она — он.
…Родительское собрание. Классная воспитательница говорит: «Начнем с трудных учеников…». Папы и мамы затихают в тревоге. Галина Семеновна со страхом ждет: а вдруг сейчас учительница упомянет и Валюшу… Нет, слава богу, пронесло… Но и среди хороших почему-то не называют. Мать снова в волнении. После собрания подходит к Марии Фадеевне. Та уже все поняла, кивает: «Галина Семеновна, пусть вас не удивляет… Я нарочно хотела, чтоб вы подошли ко мне… Ну, что я должна сказать? Безусловно, способная… Но, понимаете, в ней есть дух противоречия. Да, да! Все по-своему, и вокруг нее в основном мальчики…» — «Мария Фадеевна, она совсем ребенок еще!» — «К счастью, да…».
— …Валя!
— Да, мамочка…
— Ты что читаешь? Нет, покажи, покажи… Так я и знала!..
— Мама, это классика!
— Я знаю, что классика, Мопассан — это классика… Но тебе надо читать другую классику — ту, что проходят в школе. Тургенев, Гончаров.
— Мария Фадеевна говорит, что нельзя ограничиваться школьной программой.
— Правильно, но прежде все-таки… Валя! Куда ты?
— Мама, я иду на танцы.
Далекие тревоги, далекие разговоры…
Июль сорок первого года.
…Валя входит непривычно смущенная, тихая, что-то вертит в руках.
— Мама… Вот мне пришло…
— Что такое? Покажи… Повестка из военкомата?! Недоразумение, не может быть, твой год еще не берут…
— Мамочка… Подожди! Ты успокойся. Не недоразумение. Я сама записалась. Просто на курсы.
— Что?! Отец, останови ее!
К вечеру отец все разведал, успокаивал мать: девушек посылают на курсы в Среднюю Азию — еще более глубокий тыл. Там они пробудут месяца два, а к тому времени война, наверное, кончится.
Затем поспешные ночные сборы — и слезы, наставления впопыхах… Ранним утром все идут в военкомат, оттуда строем на станцию. И странная тишина в домике, как будто из него вынули душу…
Недели через две — письмо и Валечкина фотография. Там снималась. И форма уже военная… Все!
Часов в семь вечера скрипнула калитка, и по утоптанной тропинке кто-то прошел. Хозяйка насторожилась. Но под окном раздался знакомый голос:
— Тетя Галя, вы дома? Это Шура Сакманова.
— Шурочка… — засуетилась хозяйка, прибавляя свету в керосиновой лампе.
— Тетечка Галя, я на секунду. Идемте к нам… Наши собрались… Я за вами побежала. А у вас… — Шура оглядела слабо освещенные стены комнаты с фотографиями, книжную полку до потолка, — а у вас все как раньше… До войны…
— Разве что вещи! — мертво сказала мать.
— Да, конечно… Извините… — Шура опустила глаза. Но во всем ее облике, несмотря на сочувственное выражение лица, ощущалась едва сдерживаемая радость. Война кончилась — она снова дома.
— Хотите, я помогу вам собраться?