Бегство из гетто: Заметки по поводу рукописи, оставленной в ОВИРе: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

…По телевидению показывают руины Бейрута и других городов Ливана — не зажившие еще раны израильской агрессии. Генералы-убийцы, опираясь на поддержку США и международного сионизма, продолжают провокации против суверенного Ливана, палестинцев, Сирии. В этой кровавой бойне уже погибли тысячи людей, гибнут они и сегодня, в том числе и израильтяне. Но вот цинизм, достойный гитлеровских времен. На упрек в том, что они «истребляют цвет нации», сионистские правители прямо заявили: «Ничего, мы позаботимся о том, чтобы пополнить эти потери за счет иммиграции».

Не за счет ли подстрекаемых к выезду из СССР евреев, слушателей кружков иврита и прочих формирований собираются фашиствующие сионисты пополнить свои ряды?

Советский народ глубоко интернационален по своей сути. Ему в высшей степени чужды какие-либо противопоставления народов или отдельных людей по национальному признаку. «В нашей стране, — отмечалось на XXVI съезде КПСС, — уважаются национальные чувства, национальное достоинство каждого человека. КПСС боролась и всегда будет решительно бороться против таких чуждых природе социализма проявлений, как шовинизм или национализм, против любых националистических вывихов, будь то, скажем, антисемитизм или сионизм. Мы против тенденций, направленных на искусственное стирание национальных особенностей. Но в такой же мере мы считаем недопустимым искусственное их раздувание. Священный долг партии — воспитывать трудящихся в духе советского патриотизма и социалистического интернационализма, гордого чувства принадлежности к единой великой Советской Родине».

Происходит, отмечалось на съезде, расцвет и взаимообогащение национальных культур, формирование культуры единого советского народа — новой социальной и интернациональной общности. Этот процесс идет у нас так, как он и должен идти при социализме: на основе равенства, братского сотрудничества и добровольности. За соблюдение этих ленинских принципов национальной политики наша партия боролась и будет неустанно бороться. От них мы не отступим никогда!

Вместо эпилога

Рассказывают, что на вопрос: «Как живете?» — Лев Николаевич Толстой с удовлетворением ответил: «Слава богу, беспокойно».

Беспокойство души — одно из главных качеств человека, если он, конечно, Человек. Ибо нет, наверное, ничего страшнее душевной сытости, когда совесть спит где-то на уровне пищеварительного тракта, память не извлекает уроки из прошлого, а ум не обращается к будущему. Чтобы жить достойно, человек должен будоражить свою душу и память…

…Из папки, где хранятся бумаги теперь уже, к сожалению, далеких студенческих лет, вынимаю пожелтевшую вырезку из газеты «Комсомольская правда». Заголовок: «Позорная резолюция Оксфордского клуба. Открытое письмо студентам Англии». Вверху, на полях газеты, чернилами, поблекшими от времени — стихотворные строки: «Он парторг на первом курсе, он придумал клуб дискуссий, возмущением горя, пишет письма за моря». И подпись — В. Торопыгин.

Вот ведь как бывает: маленький толчок — и память, как маховик, начинает раскручивать из глубин своих далекие события и связывает их в тугой узел с тем, что волнует и тревожит сегодня.

…То сентябрьское утро, когда после демобилизации из армии я шел на первую лекцию в университет, выдалось, помнится, теплым и солнечным. Костюм, сшитый перед самым отъездом на Родину у лучшего портного Эрфурта, рубашка и галстук в тон ему, элегантная кожаная папка с блестящей молнией — я, казалось, не шел, а вся эта импортная «упаковка» несла меня сквозь завистливые, как мне тогда казалось, взгляды ленинградцев, и по внешнему виду в то время далеко еще не оправившихся от тягот войны, блокады, эвакуации.

Приподнятое настроение как рукой сняло, едва я поднялся в актовый зал филологического факультета, где должка была состояться вводная лекция для первокурсников. Среди разноцветья девичьих платьев, мальчишечьих кургузых пиджачков и курток плотным массивом зеленели ряды кителей и гимнастерок со следами недавно снятых погон. Блестели начищенные пуговицы, ряды орденов и медалей. Ребята сидели, как солдаты стоят на параде: серьезные, подтянутые, плечом к плечу.

С трудом дождавшись перерыва, я бросился в укромное место, быстро прикрепил к пиджаку орденские планки и тогда уже со спокойным сердцем «сел в строй», рядом с вояками — так называли нас с первого курса.

Мы быстро подружились, как, впрочем, и со всем остальным курсом. Ведь девушки и парни, пришедшие в университет со школьной скамьи, из ремесленных училищ, тоже хлебнули своего военного горя — и блокадный Ленинград, и эвакуацию по льду Ладоги, и работу для фронта на фабриках, заводах, в колхозах, и голод и холод, и для многих — сиротство. Они с полным правом могли сказать о себе словами тогдашнего комсорга курса, а ныне известного советского поэта, секретаря правления Союза писателей СССР Юрия Воронова: «В блокадных днях мы так и не узнали: меж юностью и детством где черта?.. Нам в сорок третьем выдали медали и только в сорок пятом — паспорта».

Каждому поколению свойственно окрашивать свою юность в романтически приподнятые тона. И для моих университетских сверстников, детство и юность которых поглотила война, эти студенческие годы навсегда остались самыми радостными и яркими. Кончилась война, страна залечивала ее раны, отменили продовольственные карточки, снижали цены… И хотя жить и учиться было ох как нелегко — за годы войны многое перезабыли, а ведь это университет, здесь не только русский язык, но еще и латынь, и старославянский; стипендии едва хватало на полмесяца, многие ночами подрабатывали — разгружали вагоны с картошкой, сбрасывали снег с крыш — повышенная стипендия для фронтовиков и других ребят была не только делом чести, но и жизни. И все же жили как-то удивительно энергично, целеустремленно, с твердой верой, что завтра будет и легче и лучше.

А время было тревожное. Из американского города Фултона уже прозвучали первые залпы «холодной войны», когда бывший союзник, бывший английский премьер Черчилль призвал к новому «крестовому походу» против социализма, против СССР. Страницы газет еще не остыли от отчетов с Нюрнбергского процесса — холодящих душу подробностей фашистских преступлений против человечества.

Вот к этому времени и относятся и вырезка из «Комсомолки», и те стихотворные строки, которые написаны на ее полях. Доброй памяти Володя Торопыгин, восторженный юноша, ставший затем известным поэтом и рано, к сожалению, ушедший от нас, тогда, конечно, преувеличил рифмы ради. Меня действительно избрали партгрупоргом курса, но дискуссионный клуб придумала вся наша партгруппа, самая многочисленная на филфаке и состоявшая почти полностью из демобилизованных ребят, и письмо «за моря» писали все вместе.

Не помню уже, кто принес весть, ошеломившую и возмутившую всех: дискуссионный клуб Оксфордского университета принял резолюцию, одобряющую свободу фашистской пропаганды в Англии.

Как?! Мы не могли этого понять. Всего два года прошло после окончания войны, мы еще всеми порами ощущали горе, которое фашизм принес нашей стране, прошагав пол-Европы, видели и ее страдания, и горы человеческого пепла у еще не остывших печей крематориев. Мы помнили варварские бомбардировки английских городов, трагедию Ковентри, не забыли и английских парней, которые сложили головы в Дюнкерке, в Арденнах, на Эльбе. И — подумать только! — это позорное решение приняли наши одногодки, а ведь кто-то из них воевал, кто-то осиротел, кто-то лишился крова… Забыть все это — значит предать не только память миллионов павших, но и живых, предать забвению зло, причиненное человечеству фашизмом.

Решение возникло сразу: от имени нашего дискуссионного клуба обратиться с открытым письмом к студентам Оксфорда, ко всем студентам Англии. Это были несколько дней, когда мы невнимательно слушали лекции и пропускали семинары: в одиночку и группами писали письмо, десятки вариантов. Уже не помню всех, кто принимал в этом участие, кажется, весь факультет: и Сережа Яцковский, летчик-разведчик, Герой Советского Союза, и Маша Харшак, пережившая блокаду в Ленинграде, и Миша Гуренков, дважды бежавший из фашистского плена и вернувшийся с фронта гвардии старшим сержантом с орденами Отечественной войны, Красной Звезды, медалью «За отвагу», и бывшие офицеры Толя Введенский, Лев Гальперин, Валерий Ермолаев, и Борух Непомнящий, и Федор Абрамов, впоследствии автор знаменитой трилогии о Пряслиных, и Наташа Гуковская, известная многим читателям и телезрителям как Наталья Долинина, и бывшие блокадные мальчишки Юра Воронов и Леша Гребенщиков…

Наш декан, будущий академик Михаил Павлович Алексеев, почетный доктор Оксфордского и многих других зарубежных университетов, настойчиво рекомендовал упомянуть в письме гуманистические традиции английской литературы, Шекспира и Байрона, и мы это сделали. Наши преподаватели Петр Яковлевич Хавин, Александр Васильевич Западов, Евгения Львовна Кац, Александр Григорьевич Дементьев прошлись по тексту опытной рукой стилистов… Партком университет и комитет комсомола решили обсудить письмо на всех факультетах. Обсуждали бурно, вносили поправки, каждый стремился поставить свою подпись. Представляете? Почти 20 тысяч подписей студентов и преподавателей!

Полный текст письма опубликовала «Комсомопьская правда». Вскоре нам ответили комсомольцы Оксфорде, студенческая лейбористская федерация Англии. Аристократы из Оксфордского дискуссионного клуба молчали, а затем вновь подтвердили свое решение: фашисты могут свободно пропагандировать свои идеи стенах английского университета. Они это называли демократией…

Это было в октябре 1947 года. Всего год назад в Нюрнберге завершил свою работу Международный военный трибунал, Нюрнбергский процесс над главарями фашистского рейха, главными нацистскими преступниками, по вине которых человечество было ввергнуто во вторую мировую войну и потеряло 50 миллионов своих сынов и дочерей. Двадцать миллионов из них были советскими людьми.

Среди тех, кто по приговору трибунала был вздернут на виселицу, был и Юлиус Штрейхер, член нацистской партии с 1921 года, обергруппенфюрер, редактор и издатель погромной антисемитской газеты «Дер Штюрмер», «палач евреев номер 1» — титул, который «он сам принял», — это слова английского обвинителя Гриффит-Джонса. Я процитирую отрывок из его выступления на заседании Нюрнбергского процесса по стенограмме, датированной 10 января 1944 года.

«Господа судьи!

Обвинение против этого подсудимого может быть изложено, по-видимому, в нескольких словах, если мы вспомним о его неофициальном титуле, который он сам принял, а именно: „палач евреев номер 1“. Обвинение предъявляется этому человеку в том, что на протяжении 25 лет он стремился воспитывать весь германский народ в духе ненависти и подстрекал его к преследованию и истреблению евреев. Он был соучастником убийств, совершенных в невиданных прежде масштабах…

Может быть, подсудимый и принял меньшее участие в физическом совершении преступлений против евреев, о которых Трибунал слышал, чем некоторые из других заговорщиков. Но обвинение считает, что его преступление от этого не уменьшается. Никакое правительство в мире до того, как нацисты пришли к власти, не могло бы начать и провести политику массового истребления, не имея… людей… которые были бы готовы участвовать в этих кровавых убийствах…

Штрейхер взял на себя эту задачу „просвещения“ народа, воспитания убийц, отравления их умов ненавистью… Без него кальтербруннеры, гиммлеры, генералы штумпфы и прочие гитлеровцы не имели бы людей для выполнения своих приказов…

В этом отношении его преступление, вероятно, идет гораздо дальше, чем преступление кого-либо из других подсудимых. Их преступная деятельность пресечена после заключения их в тюрьму. Влияние же преступлений этого человека и яд, которым он отравил умы многих… продолжает жить. Он оставляет жить за собой массу развращенных им людей, отравленных ненавистью, садизмом и жаждой убийств. Эти люди останутся в течение поколений проблемой, а может быть, и угрозой для человечества…»

Я привёл эту цитату не для того, чтобы лишний раз показать злодейский облик антисемита Штрейхера. Он получил свое. Но вот что говорил не Нюрнбергском процессе главный обвинитель от Соединенных Штатов Америки Р. X. Джонсон. Подчеркнув, что Штрейхер «возглавил нацистов в этой кампании антисемитской жестокости и экстремизма», он заявил: «Штрейхер имеет теперь наглость заявлять нам, что он „всего лишь сионист“ (подчеркнуто мною. — Б. К.). Он говорит, что хочет только вернуть евреев в Палестину».

Какая жестокая параллель с тем, что утверждали сионисты — от Герцля до Бегина, и как просто вывести из нее элементарное логическое построение: Штрейхер — сионист и Бегин — сионист, Штрейхер — фашист и Бегин… Впрочем, пусть точку в этом силлогизме поставит не менее махровый сионист Д. Бен-Гурион. Еще В. Жаботинского он с иронией называл «Владимиром Гитлеровичем», а о Бегине сказал прямо: это — «личность, с головы до ног изготовленная по образцу гитлеровца».