Скоро, проворно, храбро во всех эволюциях стоять должен… Напрасно пули не терять, а беречь на три дни… чтоб для случая иметь две смерти: штык и пулю в дуле…
Шаг назад — смерть. Всякая стрельба кончается штыком…
На неприятеля начинать атаку с слабой стороны…
По военной пословице, сбитого неприятеля гони плетьми. Но при жестокой погоне нимало не давать времени ему оправляться и паки выстроиться. Тогда был бы опять равный бой…
Пехота, особливо кареями, должна быть приучена к пальбе весьма и цельному прикладу, к действию штыка, к быстрым движениям, чтоб, сколько можно, от кавалерии не отдаляться…
Производить экзерциции… кавалерия, приученная к крестной рубке, проезжает сквозь на саблях… линию кавалерии или спешенной, или пехоты, под пальбою сих последних, дабы кони приучены были к огню и дыму, как и к блеску холодного ружья, а седок к стремю и поводам».
Командующий носился верхом по расположениям войск, подбадривая уставших, проверяя знание своих наставлений, напоминая о прошлых победах. И, как всегда, звучали слова: «В поражениях сдающимся в полон давать пощаду… Обывателям ни малейшей обиды, налоги и озлобления не чинить. Война не на них, а на вооруженного неприятеля».
По пути к суворовскому корпусу присоединились еще два, силы возросли до пятнадцати тысяч человек. Среди присоединившихся войск находились как ветераны, хорошо знавшие боевые приемы своего полководца, так и новички. Им тоже приказано было учить военный катехизис. По воспоминаниям участника событий, все знали наставления Суворова не хуже, чем Отче наш.
За 20 дней суворовские войска прошли 530 верст!
Третьего сентября казачья полусотня атаковала под Дивином сторожевой отряд поляков в 200 человек, совершенно не ожидавших появления русских войск. Подкрепленные еще сотней товарищей казаки уничтожили противника. Пленные и жители показали, что в 35 верстах в Кобрине находится авангард корпуса генерала Сераковского, дислоцированного под Брестом.
Некоторые из соратников Суворова советовали ему провести разведку, он же приказал казачьему авангарду бригадира Ивана Исаева идти вперед. И внезапный удар 4 сентября снова решил дело.
Спустя два дня в сражении при Крупчицком монастыре близ Кобрина были разгромлены части из корпуса Сераковского, а еще через два дня под Брестом сокрушены его основные силы — более десяти тысяч человек. Остатки корпуса, собиравшегося наступать на восток, бежали к Варшаве. «Брестский корпус, уменьшенный при монастыре Крупчицком 3000-ми, сего числа кончен при Бресте, — донес Суворов фельдмаршалу. — Поляки дрались храбро, наши войска платили их отчаянность, не давая пощады… По сему происшествию и я почти в невероятности. Мы очень устали».
За пять дней одержаны четыре победы! Суворов блестяще реализовал свой принцип: «быстрота, глазомер и натиск». Имея численное превосходство, противник дрался упорно и умело, но уступил в честной борьбе лучшему полководцу своего времени. Первые два боя выиграли шедшие в авангарде казаки, в сражениях при Крупчицах и Бресте решающую роль сыграли обученные по суворовской системе сквозных атак Черниговский карабинерный и Переяславский легкоконный полки, те самые, о маневрах которых под руководством Суворова рассказывал Денис Давыдов.
Впечатление от поражений мятежников было потрясающим. Костюшко прискакал в Гродно, наспех осмотрел войска и умчался обратно в Варшаву Он сознавал, что в борьбу вступила новая грозная сила — Суворов.
Тот же смысл вложила в свой отзыв императрица Екатерина: «Я послала в Польшу две силы — армию и Суворова». В Петербурге ликовали. Победитель стал предметом восхищения. Все рассказывали о его удивительных причудах. Например, в походе он не указывал часа подъема, а сам будил войска криком петуха. И эта скрытность была залогом внезапности появления перед противником. Лаконизм высказываний Суворова порождал сравнение его с великим Цезарем. Передавали его приказ дежурному офицеру Федору Матюшинскому: «В час собираться, в два отправляться, в семь-восемь быть на месте. Крепок лагерь местом. Смотреть в оба. Сарматы (так издревле называли поляков. — В. Л.) близко».
В письме Рибасу, с которым у Суворова установились особо доверительные отношения, говорилось: «Ваше Превосходительство, Господин Адмирал, читайте: пришел, увидел, победил. Живу будто во сне. Да хранит Вас Господь, друг мой сердечный!»
Ходило по рукам стихотворное письмецо Александра Васильевича дочери:
Стихи, конечно, корявые, но от них так и веет энергией.
Доносить о своих победах Суворов был обязан Румянцеву, а тот уже слал гонцов в Петербург. Но писать частные письма не возбранялось, и Александр Васильевич писал Платону Зубову, зная, что фаворит передаст его слова самой государыне: «Ваше Сиятельство имею честь поздравить с здешними победами. Рекомендую в Вашу милость моих братцев и деток — оруженосцев Великой Екатерины! толико в них прославившихся». После унылых отзывов Репнина, готовившегося к переводу войск на зимние квартиры, это звучало победным гимном и давало надежду на скорый конец войны. Екатерина пожаловала победителю алмазный бант к шляпе и три отбитые у неприятеля пушки. Посланцев, привозивших победные известия, Румянцев повышал в чине, а князя Алексея Горчакова, племянника героя, сама императрица произвела из полковников в бригадиры.
Пересылая донесения Суворова в Петербург, Румянцев кратко и точно определил возможные следствия побед. «Начало отвечает совершенно всеобщим мнениям о несравненном Суворове, — писал он 14 сентября Зубову. — Боже изволи, чтобы дальнейшие следствия, кои главнейше от содействия иных корпусов Князя Николая Васильевича (Репнина. — В. Л.) зависят, имели те же или лучшие успехи и чтобы везде совершенное согласие господствовало».
Приведем несколько документальных свидетельств о решающих этапах кампании, чтобы дать читателю возможность услышать голоса участников событий.
Итак, Суворов занял Брест. У него оставалось не более десяти тысяч человек. Продолжать с такими силами наступление было невозможно. Ближайшие к нему два корпуса находились под командованием Репнина. Отступление прусского короля от Варшавы поставило содействовавший союзникам русский корпус Ивана Ферзена в очень трудное положение. Ферзен стал уходить вверх по Висле на юго-восток, удаляясь от Репнина и сближаясь с Суворовым. Другой корпус находился под Гродно, левее войск Суворова. Его командир генерал-поручик Вильгельм Дерфельден, соратник по фокшанской победе, выполняя приказы осторожного Репнина, действовал нерешительно.
«Дерфельдену околичности Гродни давно очистить надлежало, — доносил Румянцеву Суворов. — Чая скорого сближения Ферзена, отсюда я его (Дерфельдена. — В. Л.) к тому побудил, уведомя Князь Николая Васильевича Репнина. Время потеряно на доклады… Тако, Сиятельнейший Граф! Близ трех недель я недвижим». И следует аналогия из античной истории, которая для всякого образованного русского военного была не только предметом чтения, но и образцом для подражания: «И можно здесь сказать, что Магарбал — Ганнибалу: "Ты умеешь побеждать, но не пользоваться победою". Канна и Бржесц подобие имеют[29]. Время упущено. Приближаются винтер-квартиры».
Не забывая о главной цели похода, Суворов не сидел в Бресте сложа руки. Войска готовились к решающему сражению. Пехота постоянно отрабатывала приемы штурма крепостных укреплений, а солдаты уже передавали из уст в уста: «Скоро пойдем на Варшаву». А.Ф. Петрушевский отмечает маленькую деталь, прекрасно характеризующую взаимоотношения суворовских войск и их предводителя. Наступали осенние холода, солдаты и офицеры мерзли в летних кителях. Плащи не спасали. Воспользовавшись задержкой в Бресте, Суворов приказал подвезти мундиры. Сам он переоделся лишь после того, как сменили обмундирование его подчиненные. Такое не забывается.
Время шло. Репнин не собирался передавать Суворову корпуса Ферзена и Дерфельдена. И тогда Александр Васильевич решил опереться на авторитет Румянцева. Единственный действующий фельдмаршал Российской армии указал Репнину, что победа под Брестом «могла и должна бы иметь уверительно большие и важные успехи и взятие Варшавы самой, когда бы корпусы Господ Генерал-Порутчиков Фон Дерфельдена и Ферзена к сему корпусу присоединены быть могли».
Главнокомандующий войсками в Польше и Литве был вынужден повиноваться, но пожаловался в Петербург графу Салтыкову: «Мне крайне прискорбно сие случившееся со мною обстоятельство… Я уже не знаю, сам ли я командую или отдан под команду».
Глава Военной коллегии и рад был бы помочь: «Сообщество Ваше с Суворовым я весьма понимаю, сколь неприятно для Вас быть может, и особливо по весьма авантажному об нем заключению. Предписание его Дерфельдену доказывает, что он ничем общему порядку не следует, и он приручил всех о себе так думать, ему то и терпят». Однако дипломатичный Салтыков, не называя имени императрицы, давал понять, что сама Екатерина высоко оценила суворовские победы, а посему ничего сделать нельзя — придется уступить.
«Князя Николая Васильевича подвиги Графа Суворова щекочат, но страдание честолюбия вдаль его не двинет, — сообщал Румянцеву столичные вести Завадовский. — Осторожность велика, решимость не видна. Его понуждают подвинуть войска, которые близки будут, войтить в состав предводительства Графа Александра Васильевича на случай, ежели бы Вы предположили пунктом наступательным его действий Варшаву и Костюшку. Между тем, что нам уже кажется, шея сломлена бунту польскому».
В 1900 году, в столетнюю годовщину со дня кончины Суворова, в Николаевской академии Генерального штаба состоялись Суворовские чтения. Выступали самые известные военные теоретики и писатели. Профессор Михаил Васильевич Алексеев (будущий начальник штаба Николая II и фактический руководитель операций в решающий период Первой мировой войны) в докладе отметил: в 1794 году Суворову были вынуждены уступить, но «при неудаче он не мог ждать пощады от своих недоброжелателей».
Первого октября войска Костюшко настигли корпус Ферзена, но получили достойный отпор. В сражении при Мацеёвице польские силы были разгромлены и потеряли всю артиллерию. В плен попали три генерала — Каминский, Сераковский и сам Костюшко. Тяжело раненного польского главнокомандующего отправили в Киев, а затем в Петербург. Эта потеря была для Польши невосполнимой. После длительных уговоров пост главнокомандующего принял Томаш Вавржецкий, не обладавший ни авторитетом, ни талантами предшественника.
[29] В 218 году до н. э. гениальный карфагенский полководец Ганнибал совершил беспримерный переход через Альпы и вторгся в Италию. В битвах при реках Тицине и Треббии и в генеральном сражении при Каннах (216) он уничтожил армию римлян. У Рима не было войск для защиты, но Ганнибал не решился нанести последний удар, потерял драгоценное время и дал противнику возможность восстановить силы. Война была проиграна, Карфаген вскоре пал. (Прим. авт.)