Записка Кобургу свидетельствует, что Александр Васильевич спешил использовать фактор внезапности: «Я пришел и, чтобы доказать это туркам, хочу напасть на них немедленно по прибытии». С учетом подошедшего корпуса русских (7—8 тысяч) союзные силы насчитывали не более 25 тысяч, у визиря же было около 80 тысяч.
Петрушевский достоверно и психологически тонко описал встречу и переговоры командующих союзными корпусами: «Приехал к нему принц Кобургский; услышав имя принца, Суворов вскочил, бросился ему навстречу, крепко его обнял и несколько раз поцеловал. Принц стал выражать ему свою радость, свою благодарность за своевременное прибытие. Суворов, не охотник вообще до комплиментов и до траты слов, когда ожидало спешное дело, не слушая Кобурга… принялся объяснять свои предположения. Он настаивал на необходимости безотлагательной атаки, потому что если турки сами не атакуют, то, значит, поджидают подкреплений. Кобург заметил, что силы слишком неравны, что турок почти вчетверо больше и атака будет рискованной. Суворов возразил, что при таком неравенстве сил только быстрая смелая атака и обещает успех… наконец, прибавил с усмешкою: "Все же их не столько, чтобы заслонить нам солнце"»[15].
Принц Кобургский отговаривал Суворова от, как ему казалось, поспешных действий, ссылаясь на то, что русские войска изнурены марш-броском, а неприятельские позиции сильно укреплены. В конце концов Суворов раздраженно сказал, что если австрияк не разделяет его мнения, то он атакует турок одними своими войсками и надеется их разбить. Поскольку была затронута военная честь, принц счел за лучшее согласиться.
«Не стоит, — пишет Петрушевский, — вдаваться в предположение — исполнил ли бы Суворов вырвавшееся у него слово или нет, но ясно, что он прибегнул к своей угрозе как к последнему средству. Перед ним находился представитель тогдашнего, низко упавшего военного искусства, совершенно расходившегося с суворовскими принципами. Дело, которое Суворов строил на духовной натуре человека и обставлял целою воспитательною системой, понималось другими в виде какого-то графического искусства, требовавшего кучи механических подробностей, то есть, дрессировки. При такой основной разнице взглядов, возможно ли было свободное соглашение и не следовало ли разрубить Гордиев узел вместо его развязывания? Атака турецких позиций, таким образом, была решена».
Во время рекогносцировки (пришлось взобраться на дерево) Суворов обнаружил турецкие силы разбросанными по трем группировкам, что давало возможность бить их по частям. Полководец чувствовал, что пробил его час. Составленная им диспозиция пронизана уверенностью в успехе:
«Начинать малым лагерем, потом на большой. Построясь ордером баталии, вмиг перешед Рымну, идти храбро, атаковать при Тырго-Кукули или всех встречающихся варваров лагери. Один за другим. До конца… Боже, пособи!
Прежние сигналы: "Иосиф", "Екатерина".
Поспешность, терпение, строй, храбрость, сильная дальняя погоня».
Ночью 11 сентября австрийцы и русские совершили скрытный марш (12—14 верст), перешли вброд неширокую и неглубокую Рымну и на рассвете двинулись в атаку. Кобург наступал на большой турецкий лагерь впереди Крынгумейлорского леса. Левее под прямым углом шел Суворов. Его целью был ближайший лагерь турок при селе Тыргокукули, защищенный батареей. Как и при Фокшанах, пехота образовала каре, выстроенные в шахматном порядке. За пехотой шла конница, она же прикрывала фланги. Связь между корпусами поддерживал произведенный за Фокшаны в генерал-майоры Андрей Карачай со своими кавалеристами.
Внезапное появление перед противником, замечательно быстрое маневрирование, точность и быстрота распоряжений Суворова, неотразимые штыковые удары его пехоты, принявшей на себя основную тяжесть битвы, сразу обозначили успех. Очевидец, австрийский офицер, свидетельствовал:
«Как ни хороши наши люди, но русские еще превосходят их в некоторых отношениях. Почти невероятно то, что о них рассказывают. Нет меры их повиновению, верности, решимости и храбрости. К этому еще присоединяется крайне воздержанный образ жизни этих людей. Непостижимо, какою пищею и в каком малом количестве питается русский солдат и как легко он переносит, если не получает оной целый день. Это не мешает ему идти 12 или 14 часов сряду и, кроме того, переносить всякую невзгоду без ропота.
Пехота главным образом составляет силу русской армии… Она всегда чисто и щегольски одета и даже, можно сказать, убрана. Когда она идет против неприятеля, то одета щеголеватее, чем наши войска на плац-параде. У каждого солдата галстух и манжеты чисто вымыты и каждый из них смотрит щеголем. Но при атаке он снова вполне делается скифом. Они стоят, как стена, и всё должно пасть пред ними. Атака малого лагеря 22 сентября (11 сентября по юлианскому календарю. — В. Л.), которую Генерал Суворов выпросил произвести со своими войсками, была произведена с ужасным, диким хохотом, каким смеются Клопштоковы черти. Слышать, как такой хохот подняли 7000 человек, было делом до того новым и неожиданным, что наши войска смутились, однако вскоре снова пришли в себя и с криками "Виват Кобург!" и затем "Виват Иосиф!" двинулись против турок».
Оставим на совести австрийца оговорку насчет Суворова, «выпросившего» атаку. Полководец лично вел свои каре на лагерь у Тыргокукули, прикрытый сильной батареей. Неожиданно перед ними оказалась лощина. Под сильным артиллерийским огнем первая линия замялась. Суворов приказал правому крылу спуститься, потом подняться и атаковать. Именно в этот решающий момент Александр Васильевич бросил своим чудо-богатырям какую-то едкую солдатскую прибаутку. Ответом стал громовой хохот, напомнивший австрийцу хохот чертей из драмы популярного поэта Фридриха Клопштока. Батарея была взята. Атака турецкой кавалерии, сумевшей опрокинуть русскую, была отбита пехотой, артиллерий и воспрянувшей конницей. Лагерь был взят, противник бежал за лес и по бухарестской дороге. «Я велел… дать золотой мост, — писал Суворов в подробной реляции. — Дирекция моя была важнее сего». «Дирекцией» было оказание поддержки австрийцам, которые в течение двух часов храбро отражали массированные атаки двадцатитысячной турецкой конницы, подкрепляемой янычарами и арапами из главного лагеря.
Оттуда же пять-шесть тысяч человек наскочили на одно из каре наступавших русских войск. Суворов приказал соседнему каре поддержать атакованных. В ходе часового боя огнем и штыками неприятель был отбит, а русско-австрийская конница довершила разгром. Как сказано в реляции, Кобург с трудом сдерживал атаки, «паче его левое крыло», окруженное со всех сторон. «По 3-х верстах марша, — докладывал Суворов, — виден нам стал ретраншемент под лесом Крынгу-Мейлор. Тотчас я приказал карабинерам и на их фланге гусарам стать посреди кареев (каре. — В. Л.) 1-й линии и сим дать интервал… я послал дежурного полковника Золотухина просить Принца Кобурга, чтоб приказал его кареям бить сильно вперед, что сей герой тотчас в действо произвел… Сия пространная страшная линия, мечущая непрерывно с ее крыл из кареев крестные, смертоносные перуны… пустилась быстро в атаку. Не можно довольно описать сего приятного зрелища, как наша кавалерия перескочила их невозвышенный ретраншемент и первый полк Стародубовский, при его храбром полковнике Миклашевском, врубясь, одержал начальные четыре орудия и нещетно неверных даже в самом лесу рубили всюду».
Участник кавалерийской атаки Каульбарс оставил выразительные подробности сражения: «Когда мы атаковали турок в большом лесу, Генерал Суворов подъехал ко мне со словами: "Обрадуй меня, атакуй еще раз!" Я, конечно, бросился, но настичь отступавшего противника мы уже не могли. Тем не менее, Суворов всё время скакал рядом с нами, крича: "Хорошо, хорошо, вперед, вперед!"».
Укрепленный турецкий лагерь был взят конницей, опередившей уставшую пехоту, — случай настолько редкий в военной истории, что Суворов несколько раз с восхищением описывал его. Толпы турок бежали к главному лагерю, пытались укрыться в лесу, но всё было тщетно. В продиктованной победителем реляции читаем:
«Мы прервали погоню на Рыбницкой черте (реке Рымник. — В. Л.). Речку сию увидели загруженную тысячами амуничных и иных повозок и утопшими сотнями трупов и скотины.
Во время баталии Верховный визирь особою своею под лесом Крынгу-Мейлор обретался. Когда оттуда изгнали его войско, поехал он на рыбницкий лагерь и, останавливаясь неоднократно, при молитве возвышал алкоран и увещевал им бегущих сражение обновить, но они его слушать не хотели, отвечая, что стоять не могут. По прибытии его в лагерь учинил он на своих выстрелов пушечных до 10 без успеха и после того поспешно отъехал по Браиловской дороге.
Неприятеля на месте убито более 5000. Знаки победы: 100 знамен, мортир 6, пушек осадных 7, полевых… 67 с их ящиками и амуничными фурами, несколько тысяч повозок с припасами и вещьми, множество лошадей, буйволов, верблюдов, мулов и иной добычи и от трех лагерей палатки».
Энергичное преследование довершило разгром. На другой день был взят и лагерь за Рымником. В реляции сказано: «Армия турецкая бежала до речки Бузео. Достигши оной в разлитии ее, Великий визирь с передовыми переехал мост на правый берег и его поднял. Турецкая конница от трепета бросилась вплавь и тысячами тонула. Оставшая на левом берегу конница и пехота рассеялись во все стороны без остатку… На сем берегу лежало множество раненых, умерших и умирающих. Визирь ныне в Браилове. Смерть пожрала из армии его 10 000 человек». Потери суворовского корпуса, согласно реляции, составили 45 убитых, 29 раненных тяжело и 104 — легко. «Цесарской урон немногим превосходнее нашего», — прибавляет Суворов. Военные историки считают эти цифры заниженными. Но совершенно очевидно — победа над главной турецкой армией была достигнута малой кровью.
В то время как на берегах Рымника решалась судьба кампании, Репнин, приблизившись к Измаилу, обстрелял крепость из пушек, но на штурм не решился. Как доносил сам князь, его войска с развернутыми знаменами и музыкой отступили. Между тем в крепости находились немногочисленные и деморализованные силы противника. Измаил еще не был так основательно укреплен, как год спустя, когда Суворову пришлось брать его штурмом.
Успешно шли дела в других местах. 13 сентября турки были разбиты под Каушанами. Потемкин лично принял участие в бою. 14-го по его приказу Гудович и Рибас взяли Хаджибейский замок, на месте которого после окончания войны начнет строиться красавица Одесса.Развивая выдающийся успех Суворова, главнокомандующий блокировал сильную турецкую крепость Аккерман (современный Белгород-Днестровский) и 30 сентября принудил гарнизон к капитуляции. Затем русские войска обложили хорошо укрепленные Бендеры, и 4 ноября эта сильнейшая крепость сдалась без единого выстрела. Ободрились и союзники. Старый фельдмаршал Лаудон на Дунае взял Белград. Десятитысячный турецкий корпус потерпел поражение в Баннате. Принц Кобургский занял Бухарест.
«Ну, матушка, сбылось ли по моему плану? — писал 9 ноября Потемкин. — Неприятель с визирем оттянут был весь почти в нужную часть Дуная. Противу цесарских безделица оставалась. Из прилагаемой ведомости изволишь увидеть, во всю кампанию, что мы потеряли и цесарцы — за пять тысяч».
Получив известие о рымникской победе, главнокомандующий не мог сдержать чувств: «Объемлю тебя лобызанием искренним и крупными словами свидетельствую мою благодарность. Ты, мой друг любезный, неутомимой своею ревностию возбуждаешь во мне желание иметь тебя повсеместно… Будь уверен, что в полной мере прославлю Вашу ревность, храбрость и труды, и прошу, дай мне подробно о всём. Я рад, воздам щедрою рукою». Только имея перед собой это письмо, можно понять ответ Суворова, посланный 18 сентября из местечка Текуч: «Между протчим 16 лет. Близ 200 000. Воззрите на статуты милосердным оком… Был бы я между Цинциннатом и репным Фабрицием, но в общем виде та простота давно на небесах. Сей глуп, тот совести чужд, оный между ими. Хотя редки, токмо есть Леониды, Аристиды, Эпаминонды. Нек-кер хорош для кабинета, Демостен для катедры, Тюренн в поле. Дайте дорогу моему простодушию, я буду вдвое лутче, естество мною правит. Драгоценное письмо Ваше цалую!»
Не письмо, а целая поэма в прозе. Завидна эрудиция Александра Васильевича — от Леонида и Демосфена до Тюренна и Неккера. И всё же о чем он просит Потемкина: «Дайте дорогу моему простодушию»? На какие статуты должен воззреть светлейший милосердным оком?
Да, он был честолюбив, этот страстный человек, посвятивший себя любимому призванию. Он смело сравнивал себя с великими полководцами Древней Греции, ибо сознавал, что Рымник — настоящая, искусная, а потому вдвойне славная победа. И он хотел, чтобы этот подвиг был оценен по достоинству. По его убеждению, «человек, совершивший великие дела, должен говорить о них часто, чтобы возбуждать честолюбие и соревнование своих слушателей». «А титлы мне не для меня, — прибавляет Суворов, — но для публики потребны».
Так неужели он должен уподобиться Цинциннату или Фабрицию — знаменитым римским полководцам, смиренно предававшимся после ратных подвигов трудам и утехам мирной сельской жизни (первый, по преданию, ходил за сохой, второй сажал репу)? Нет, «та простота давно на небесах». Суворов признаётся в своем сокровенном желании: за 16 лет, что он воюет против турок, он по праву и по чести заслужил высшую боевую награду русской армии — орден Святого Георгия 1-й степени!
За 20 лет, прошедших со дня основания императрицей Екатериной этого военного ордена, только пять человек были удостоены Святого Георгия 1-й степени: Румянцев, Алексей Орлов, Панин, Долгоруков — все за победы в первой Русско-турецкой войне. Потемкин получил свой крест за взятие Очакова. Шестым кавалером стал Суворов. Император Иосиф 29 сентября (9 октября) обратился к Суворову с рескриптом:
«Господин Генерал-Аншеф! Вы сами легко поймете, как приятно Мне было получить известие об одержанной 22 сентября победе над Великим визирем при реке Рымник. Я вполне признаю, что ею я особенно обязан Вашему быстрому соединению с корпусом Принца Кобургского, как и Вашей личной храбрости и геройскому мужеству войск, состоящих под Вашим начальством.
Примите как всенародный знак Моей благодарности диплом на Имперское Графское достоинство, у сего приложенный. Я желаю, чтобы чрез него потомство Ваше незабвенно вспоминало о сем славном деле, и я не сомневаюсь, чтобы по дружбе ко мне и по благоволению, которое Вы заслуживаете, Ее Императорское Величество не позволила Вам принять сей диплом и оный употребить».
[15] В те времена античные герои были предметом всеобщего поклонения и подражания. Суворов напомнил принцу историю одного из любимейших своих героев — спартанского царя Леонида, всего с тремястами воинов оборонявшего Фермопильское ущелье от огромной армии персидского царя Ксеркса. Гонец Ксеркса заявил Леониду, что если все персидские лучники пустят стрелы, то никто не увидит солнца. «Что ж, — ответил один из спартанцев, — будем сражаться в тени!» (Прим. авт.)