Полное собрание стихотворений: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

У нас нет точных данных об участии Плещеева в «Земле и воле» (как, впрочем, и некоторых других ее членов). Но сохранились интересные свидетельства современников. Так, 3 июля 1863 года в III Отделении была составлена записка, сообщавшая, что поэт-переводчик Ф. Н. Берг посетил Плещеева на даче и видел у него листовки и типографский шрифт. «Федор Берг отозвался, что Плещеев… положительно один из деятелей общества „Земля и воля“». 11 июля 1863 года у Плещеева был произведен ничего не давший обыск. В письме к управляющему 1-й экспедицией III Отделения Ф. Ф. Кранцу Плещеев негодовал по поводу необоснованного обыска, а наличие портретов Герцена и Огарева и нескольких запрещенных книг объяснял литературными интересами. Отвечая жандармам, Плещеев, разумеется, хотел их убедить в том, что «непричастен ни к каким агитациям, ознаменовавшим последнее время». Знакомство же с «лицами, замешанными в них», «ограничивалось лишь отношениями чисто литературными».[57] Однако показательно, что современники упорно считали, что Плещеев не только принадлежал к тайному обществу, но и содержал тайную типографию. Об этом вспоминает П. Д. Боборыкин. М. Н. Слепцова в своих воспоминаниях «Штурманы грядущей бури» утверждала, что в числе лиц, входивших в «Землю и волю» и лично ей знакомых, был и Плещеев: «В 60-х годах он заведовал типографией в Москве, где печаталась „Молодая Россия“, и, кроме того, участвовал в только что начавшихся тогда в Москве же „Русских ведомостях“, кажется, в качестве обозревателя иностранной литературы. Он был членом „Земли и воли“, что с давних пор связывало его со Слепцовым».[58] В воспоминаниях Слепцовой много неточностей и ошибок, но характерно, что она помнила о сотрудничестве Плещеева в «Московских ведомостях», которые спутала с «Русскими ведомостями». Серьезнее, впрочем, то обстоятельство, что ее сообщение о типографии сейчас документально подтверждается письмом Плещеева к Ф. В. Чижову от 16 сентября 1860 года, в котором он просит Чижова быть посредником между ним и Н. А. Основским, не вернувшим ему денег, данных на покупку типографии на имя некоего Рыжкова. Основский передал Плещееву только половину шрифтов.[59]

Обращает на себя внимание широта журнально-издательских замыслов Плещеева. С ноября 1859 года он становится основным пайщиком и идейным руководителем газеты «Московский вестник». В годы редакторства Плещеева (1859–1860) в ней участвуют Тургенев, Островский, Шевченко, Чернышевский, Щедрин и др. Плещеев энергично приглашает к участию Некрасова и Добролюбова. Поэт повел борьбу за демократическое направление газеты. В 1860 году он выступает против либералов, подхватывая выпады «Свистка». И вот как определяет он задачу газеты: «Всякое кумовство в сторону. Надо бить крепостников под маской либералов».[60]

Подобно В. Курочкину, М. Л. Михайлову, В. Слепцову, Н. А. Серно-Соловьевичу, Плещееву приходилось мучительно переосмысливать груз либеральных заблуждений. Близость к Чернышевскому и Добролюбову помогла ему преодолеть либеральные колебания и иллюзии, которые появились у него в начале борьбы вокруг крестьянской реформы 1861 года (см., напр., «Трудились бедные вы, отдыха не зная…»). Уже в письмах 1860 года сказывается его трезвое понимание своекорыстных и хищных интересов крепостников и либералов. В письмах к Барановскому молодой издатель ясно видел, что «банда своекорыстных помещиков» вместе с царской бюрократией готовит чудовищный обман народа. Он ядовито замечает, что «бюрократическая и плантаторская» партии готовы отдать «бедного мужика на жертву чиновничьему грабежу», Он далек от мысли, что мужик освободится «от тяжелой помещичьей лапы». «Где же новая эра, где рассвет?» – спрашивает писатель, горько смеясь над собственными иллюзиями 1858 года. «Манифест» также вызывает его раздражение.[61] Демонстративна в этом отношении публикация в «Московском вестнике» переведенного Плещеевым «Сна» Шевченко («Жница») и особенно автобиографии украинского Кобзаря. Эта публикация – чисто политический акт. Чернышевский и Добролюбов придавали исключительное значение опубликованию этой автобиографии.[62] «Московский вестник» превращается в живую политическую газету, защищающую близкие к «Современнику» позиции. Этим и объясняется то, что «Современник» в «Заметках нового поэта» положительно оценивает направление газеты Плещеева и прямо обращает внимание читателя на переводы из Шевченко.[63] В рецензиях Плещеева, в его полемических «Московских заметках», «Заметках кое о чем» намечается резкая критика либерализма, защита традиций Белинского, обличение феодально-крепостнической действительности.

В 1861 году он задумывает новое издание – «Иностранное обозрение» – и обращается с предложением об участии в нем к М. Л. Михайлову. А в 1862 году вместе с Салтыковым, А. М. Унковским, А. Ф. Головачевым, а также А. И. Европеусом и Б. И. Утиным разрабатывает проект нового журнала «Русская правда». 4 мая 1862 года ему было отказано в разрешении издавать этот журнал. Тогда возник план покупки уже выходящей газеты («Век»), и знаменательно предложение Некрасова дать половину денег, чтобы «соединить силы и моральные, и материальные».[64]

Все журнальные замыслы Плещеева неразрывно связаны с его участием в литературно-политической борьбе тех лет. Весьма характерно, что Плещеев вслед за Чернышевским и Добролюбовым резко выступает против псевдолиберального обличительства, романтического эпигонства и «чистого искусства» в литературе.

В 1861 году он пишет очень знаменательный «рассказ необличительный» – «Литературный вечер», в который вставляет ряд стихотворных пародий. Характерно, что Плещеев осмеивает в духе Добролюбова мелкотравчатую обличительную лирику (типа Розенгейма и др.).[65]

В своих статьях и заметках Плещеев, вслед за Добролюбовым и Чернышевским, ратует за тесную связь искусства и действительности, выступает против воинствующей реакции, против теории «чистого искусства», казенно-патриотической драматургии Кукольника, Полевого и им подобных. Он напоминает о великих традициях Белинского и Гоголя, защищает молодую демократическую литературу 1860-х годов. Все его статьи пронизывает непоколебимое убеждение в глубокой исторической справедливости идей Белинского и Добролюбова.

Когда в 1858 году, после почти десятилетнего перерыва, вышла новая книга стихотворений Плещеева, поэт избрал к ней эпиграфом слова Гейне: «Я не в силах был петь…». Смысл этого эпиграфа был понятен не только его друзьям, но и всем современникам. В первые годы ссылки он, по-видимому, почти не писал стихотворений. До нас не дошли его произведения за 1849–1851 годы, да и сам поэт в 1853 году признавался, что давно отвык писать их. Тем не менее казарма и солдатская лямка заставили его заново продумать многое и по-новому подойти к основным поэтическим темам. Большую роль в идейном развитии Плещеева сыграла его связь с Сераковским, Шевченко и их друзьями, о которых он писал в 1856 году: «друзей свободная и шумная семья» («Раздумье»). Следует думать, что к этому времени относится напечатанный только в 1858 году перевод стихотворения Гейне «Жизненный путь» (у Плещеева «И смех, и песни, и солнца блеск!..»). Стихи Гейне послужили поводом для создания глубокоавтобиографического произведения. Плещеев использовал стихотворение Гейне для аллегорического изображения не только своей трагической судьбы, но и судьбы своих друзей, которым, по его предчувствиям, угрожают опасности на избранном ими пути. Друзья гибнут в «родных волнах», тоска сжимает сердце поэта в чужом краю, являются на смену старым новые товарищи, но им тоже грозят опасности:

Символика Плещеева ясна и отчетлива, и его перевод – в полном смысле слова – стихотворение на мотив Гейне. Он убирает из текста все, что лишает его автобиографичности. Герой Гейне попадает «на берег Сены», он в чужой стране («Отчизна, где ты?»), у Плещеева – он в далеких местах родной страны. У Гейне главный мотив: мне грустно, потому что я далек от родины («Отчизна! мне грустно, а ты – далека!»), у Плещеева основная тема – печаль перед натиском темных сил на его друзей. Для читателя Плещеева было совершенно ясно, что речь идет о петрашевцах и ссылке. «И смех, и песни, и солнца блеск!..» – своеобразная декларация верности поэта освободительным идеалам. Эту же верность демократическим идеалам он провозглашает в стихотворении «В степи»:

Под влиянием бесед и переписки с Сераковским, Станевичем, Шевченко[66] в поэзии Плещеева снова крепнут мотивы ненависти к миру бесправия и насилия. Выражением общих настроений оренбургских ссыльных революционеров было его стихотворение «После чтения газет». Так же, как Шевченко и польские изгнанники, он решительно осуждает Крымскую войну:

Мне тяжело читать кровавые страницы, Что нам о племенных раздорах говорят…

Крайне показательно совпадение стихов Плещеева со стихотворной инвективой Шевченко: «Опять настало время злое!.. А было доброе такое…», в которой украинский революционер обличал антинародную войну царизма.

«Для новых битв я жажду силы!» – восклицает поэт в стихотворении «Молитва» (1857), и это одна из примечательнейших идей его лирики 1853-11858 годов. С возобновлением литературной деятельности связан и его перевод из Гейне «О! не будь нетерпелива…», в котором он заявляет:

«Эхо прожитых мучений» и новые надежды сказались на эмоциональной окраске лирики Плещеева.

Стихотворения Плещеева начали печататься в 1856 году под характерным заглавием: «Старые песни на новый лад». Они и в самом деле были развитием основных мотивов его политической лирики 1840-х годов. И все же это были «старые песни на новый лад». Плещеев предыдущего периода был, по справедливому замечанию М. Л. Михайлова, склонен к романтизму. Романтические тенденции особенно сказываются при сопоставлении Плещеева и Некрасова в 40-е годы. Великий поэт нашел реалистический по своей устремленности и поэтике путь. Отвлеченность и аллегоричность трактовки острых социальных тем, использование устойчивых поэтических символов, эмоциональная элегическая одноплановость – характерные черты романтической поэтики Плещеева.

В стихотворениях периода ссылки и последующего времени сохраняются романтические тенденции, но все чаще в лирике Плещеева более глубоко раскрывается внутренний мир человека, посвятившего себя борьбе за народное счастье. Основная тема сборника 1858 года – боль за порабощенную родину и вера в правоту своего дела. Автобиографическая основа этих стихотворений оставалась предельно ясной для современников, как это и было отмечено Добролюбовым. Сборник 1858 года открывался стихотворением «Посвящение», перекликавшимся со стихотворением «И смех, и песни, и солнца блеск!..». В нем те же поэтические символы и мотивы:

Тема, духовного прозрения человека, отказывающегося от бездумного и созерцательного отношения к жизни, – основная лирическая тема этих стихов. Поэт пытается воссоздать процесс рождения революционной мысли в тяжких и горестных борениях («Не говорите, что напрасно…»). Эта тема волновала и Михайлова, и Огарева. Тема идейного возмужания героя придает новые черты лирике Плещеева. Новым качеством, свидетельствующим о художественных исканиях Плещеева, становится слияние в его произведениях личного и общественного.

В политических стихах Плещеева мы находим интонации интимной лирики, в лирических стихах – публицистические тенденции. Таковы его «Случайно мы сошлися с вами…», «Прости», «Перед отъездом», «Салтыкову», «Когда твой кроткий, ясный взор…», «Ты хочешь песен…», «Посвящение», «Когда мне встретится истерзанный борьбою…» и др.

По характеру и роду своей поэтической деятельности Плещеев ближе всего к Н. П. Огареву. Их поэзия складывалась о неимоверно тяжелых условиях последекабриетекой России, на почве одних и тех же литературных традиций. Плещеев – по преимуществу лирик, еще более, нежели Огарев. Замыслы больших эпических произведений так и не были им никогда осуществлены (напр., «Сон»). Единственная его поэма – «Она и он». Сам Плещеев настаивал на своем родстве с Огаревым. 20 января 1883 года он писал С. Я. Надсону, что П. И. Вейнберг в докладе о нем «отлично подошел к теме, соединив меня в своей характеристике с Огаревым».[68] И это сходство явственно в таких стихах Огарева, как «Ночь», «Бываю часто я смущен внутри души…», «Совершеннолетие» и т. д. «Раздумье» Плещеева прямо перекликается с огаревским стихотворением «Мы в жизнь вошли с прекрасным упованьем…».

Лирика Плещеева 50-х годов тем не менее часто звучала как повторение уже отживших мотивов: абстрактно-романтические декларации (вроде «ученья правды строгой») звучали анахронизмом. Н. Д. Хвощинская (В. Крестовский) в рецензии на сборник Плещеева 1861 года, высоко оценивая в целом творчество поэта, писавшего «живые, теплые современные вещи, которые заставляли нас сочувствовать ему», с резкостью и горячностью писала о неопределенности чувств и идей поэта.

В своей оценке поэзии Плещеева писательница-демократка исходила из наличия в ней наряду с гражданскими, общественнозначимыми темами интимно-лирических и абстрактно-романтических, которые можно было истолковать как сочувствие либеральным идеям.[69]

Это понимал и сам Плещеев, когда в «Раздумье» писал о «жалком разуверенье» и «убеждении в бесплодности борьбы…».

Н. А. Добролюбов, сочувственно оценивая книгу 1858 года, указывал на социально-историческую обусловленность ее скорбных и тоскливых интонаций обстоятельствами жизни, которые «безобразно сламывают самые благородные и сильные личности…». «В этом отношении, – отмечал критик, – и на дарование г. Плещеева легла та же печать горького сознания своего бессилия перед судьбою, тот же колорит „болезненной тоски и безотрадных дум“, последовавших за пылкими, гордыми мечтами юности».[70]

Известная неопределенность общественных позиций породила в поэте идиллические надежды либерального толка. Это налагало печать ограниченности на его гражданскую лирику 1850-х годов с ее мотивами гражданского покаяния и либеральными надеждами на крестьянскую реформу «сверху»:

убежденно возглашает он в 1858 году в стихотворении «Была пора: своих сынов…». Наиболее отчетливо либеральные иллюзии проявились в стихотворении «Трудились бедные вы, отдыха не зная…», которое зазвучало чуждыми лирике Плещеева тонами. Крестьяне, «покорные судьбе», терпеливо «несли (свой крест, как праведник несет», и вот настала «пора святая возрожденья», сам Христос, «кому молились вы смиренно и с любовью, Вам избавителя венчанного пошлет». Эта либеральная молитва вызвала необыкновенно резкий отклик у Добролюбова. Элегические сетования и либеральные иллюзии людей 40-х годов едко пародировались Добролюбовым. Либеральное восхваление «царя-освободителя» и будто бы «покорного» народа в стихотворении Плещеева высмеивалось в его пародии «Из мотивов современной русской поэзии».[71]

Пародии Добролюбова направлены не против Плещеева, но против либеральных ошибок поэта, отнюдь в глазах Добролюбова не перечеркивавших всего его творчества. Именно поэтому критик не напечатал своей пародии на него. Добролюбов критиковал Плещеева не только за либеральные иллюзии, но и за абстрактную дидактичность и аллегоричность образов. В его дневнике есть характерное замечание: «Так же мирно, – записывает он 8 февраля 1858 года, – покончили мы и с утилитарностью. Я сделал уступку, заметив, что всегда восстаю против голого дидактизма, как например в стихотворениях Жемчужникова и А. Плещеева, недавно печатавшихся в „Русском вестнике“».[72] Дидактичность, аллегорико-романтическая символика действительно являлись уязвимым местом стихов Плещеева, напечатанных в этом журнале в 1856 году: таких, как «После чтения газет», «С……у», «В степи» и т. д. Некоторая печать абстрактной дидактичности, утилитарности определяла слабые стороны его лирики и в более поздние годы. Это сознавал он сам, упорно ища связи своей поэзии с новым временем. На этом пути для него особое значение имели Чернышевский, Добролюбов и Некрасов. Под их влиянием он расставался с грузом либеральных заблуждений, и в этом отношении его творческий путь совпадал с такой же идейной перестройкой в творчестве М. Михайлова, В. Курочкина, В. Слепцова и др.

В 60-х годах Плещеев все чаще откликается на острые общественные вопросы и политические события. Его лирика более непосредственно обращается к широкой демократической аудитории: к молодому поколению, к друзьям – участникам революционного движения, и это углубляло ее агитационно-пропагандистское звучание,

В критических статьях и высказываниях конца 1850-х – начала 1860-х годов А. Н. Плещеев рассматривает поэзию как соединение страстной и личной точки, зрения с действительностью, с жизненными задачами времени, как мощную социально-нравственную силу. Проклятые вопросы реальности – вот подлинное содержание поэзии.[73] Самым решительным образом он заявляет, что главное направление поэзии в 60-е годы – это политическая поэзия. Лирика не может удовольствоваться только природой и «внутренним миром человека», ибо «в наш век человек не может ими ограничиться, если в нем бьется любящее сердце, если в жилах его струится не рыбья кровь. Он болеет болезнями века, он страдает с страждущим братом…».[74] Именно поэтому для него неприемлемо отрицание А. Н. Майковым политической поэзии. Именно на этом пути лирический герой Плещеева связан с «бойцами», «братьями и друзьями», с кругом революционеров 1860-х годов, и все чаще в стихах Плещеева появляется «мы», «нас», а не «я» («бог помочь, братья и друзья», «неравный бой нас истомил» и т. п.).

Его лирика душевных диссонансов, с нарочито упрощенными художественными средствами, с ее общественно-обличительным содержанием, имела- много – родственных чёрт с поэзией Некрасова. Но с 1850-х годов у Плещеева появляется ряд стихотворений, в которых он пытается воспроизвести сатирическую и социально-бытовую струю поэзии Некрасова. Таково его стихотворение «Дети века все больные…» (1858), дающее сатирический образ «современного человека», который «все вопросы разрешает» «легко, без дальних дум» и сомнений. В этом стихотворении прямой отзвук таких произведений Некрасова, как «Нравственный человек», «Филантроп» и др.

Тема фразерства и лицемерия либералов становится важной частью поэзии Плещеева. Он не только прекращает сотрудничество в «Русском вестнике» и всякое личное общение с Катковым, но и делает борьбу с катковщиной одной из главных задач своей журнальной деятельности.[75] Довольно отчетливо эти настроения проявились в его замысле развернутого сатирического изобличения либерала. В большом стихотворении «Мой знакомый» (1858) появился первый в творчестве поэта сатирический образ либерала. Все аксессуары сатирического портрета взяты из стихотворений Некрасова: и отец, разорившийся на танцовщицах, и губернская карьера героя, и его портрет в годы преуспевания («Он был с порядочным брюшком и чин имел большой…»). В стихотворении «Счастливец» Плещеев подхватывал ту же некрасовскую обличительную ноту:

[57] ЦГИА, ф. III Отделения.

[58] «Звенья», сб. II. М.-Л., 1933, стр. 441.

[59] ЛБ. Фонд Ф. В. Чижова. 27 октября 1859 года Плещеев писал Достоевскому: «Я завожу сам – хотя не один – типографию». (ЛА, вып. 6, стр. 262). Ср. М. Достоевский к брату: «Напрасно Плещеев устраивает типографию» («Ф. М. Достоевский. Материалы и исследования», стр. 530).

[60] «Шестидесятые годы», стр. 454; «Русская мысль», 1913, № 1, стр. 149.

[61] См. «Шестидесятые годы», стр. 456.

[62] Плещеев, как и Добролюбов, получил автобиографию прямо из рук Шевченко (см. ЛА, вып. 6, стр. 297).

[63] См. «Современник», 1859, № 3, стр. 371. Ср. «Ф. М. Достоевский. Материалы и исследования». М.-Л., 1935, стр. 452; «Русская мысль», 1913, № 1, стр. 145.

[64] М. Е. Салтыков-Щедрин. Полн. собр. соч., т. 18. М., 1937, стр. 167–170; И. Эйгес. О несостоявшемся журнале Салтыкова-Щедрина. – ЛН., т. 25–26. М., 1936, стр. 625.

[65] См. «Повести и рассказы Плещеева», т. 2. СПб., 1897, стр. 524. Ср. стр. 91, 319, 533, 534 и др.

[66] См. Т. Шевченко. Повне зiбрання творiв, т. VI. Киiв, 1957, стр. 97.

[68] «Невский альманах», вып. 2. Пг., 1917, стр. 121–122.

[69] См. «Русское слово», 1861, № 3, отд. II, стр. 74. Подпись: В. К-ий.

[70] Н. А. Добролюбов. Собр. соч. в трех томах, т. 1. М., 1950, стр. 620, 623.

[71] См. Н. А. Добролюбов. Полн. собр. соч., т. 6. М., 1939, стр. 198. Впервые на пародирование Плещеева указал В. Княжевич (Полн. собр. соч. Добролюбова, т. IX. СПб., 1912, стр. 531).

[72] Н. А. Добролюбов. Полн. собр. соч., т. 6. М., 1939, стр. 480.

[73] См. «Московские ведомости», 1861, 17 января.

[74] ЛА, вып. 6, стр. 301.

[75] См. А. Плещеев. Что вспомнилось. Актеры и писатели, т. 3. СПб., 1914, стр. 8; ЛА, вып. 6, стр. 318 и др.