Пантера, сын Пантеры: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Она вынула непонятный предмет из ларчика и спрятала на себе.

Путь Элизабет шел через чахлую рощицу, второпях посаженную вместо погибшей, а далее через поле, которое молва поименовала «Полем язычников» или «Полем чудес». Когда-то каждую ночь с апреля на май затевались тут богомерзкие игры в честь Самайна или святой Вальпургии, танцы вокруг празднично изукрашенного дерева, а потом, когда оно засохло, — вокруг шеста с колесом или огромным венком вверху, с которого спускались, шелестя, пестрые ленты. За каждую держались попеременно зеленый стрелок и девушка, а посреди этой карусели, ближе к шесту, танцевала Дева Марион. Говорили, что ее выбирают изо всех других девушек, но в то же время и она сама воплощается в своей избраннице, делая ее несравненной. Теперь юные ведьмы давно постарели и разбрелись кто куда, предводительница собраний была с позором изгнана, а шест обезглавлен.

— Только там, внизу, остались прежние корни, — говорила Лиз. — Их не выкорчевать. Ляг, мое сердце, у корней дерева. Успокойся, моя месть, в хвосте древесного дракона. Родись, мой меч, из камня.

Эту несуразицу она говорила, копая ножом ямку у самого шеста. Она твердо знала, что именно сюда держала свой путь и что она может поручить этому полю и этому дереву то, что осталось от жизни мужа и ее собственной жизни.

Больше ее никто в Библе не видел, потому что она вошла в свою пустыню и свои пустынные мороки. Никто не знал в точности, какие ужасы и какие красоты явились перед ее глазами, ибо все прочие боялись углубляться в пустыню так далеко, да и не умели украшать, как умела она, грубое сукно реальности золотым позументом бреда. Те любящие, кто впоследствии пытался воссоздать картину ее странствий для ушей оставшегося в Библе ребенка, — Анна, Син, Пауло — нагромождали подробности. Там были поющие песчаные горы и череда из семи солнц днем, алая луна в полнеба и сияющие драконьи звезды ночью, изумительные по красоте и сочности красок миражи, которые язык не поворачивался и сердце не склонялось назвать обычными оазисами, источниками и городами. Многое было там, о чем они все знали из опыта, но это не было полной правдой: миры Элизабет оказались более тесными и незрелыми. От колодца к колодцу тащилась она с мальчиком за спиной или на руках, нюхом чуя воду. Но колодцы попадались редко, ночи становились все холоднее, дни — жарче, а сил у нее было чуть. И когда от очередного по счету сказочного миража — белая крепость, прямоугольные башни с четырьмя клыками поверху, на каждом из углов, зеленое и нежно-лиловое кипение сада внутри стен — отделились и поплыли к ней всадники верхом на диковинных крутошеих животных, ее живые и теплые руки еще смогли отнять от себя и протянуть ребенка, но вождь, нагнувшись с седла, уже принял его из рук мертвых и остывающих.

Ибо говорят так: нет нужды искать Сирр. Сирр приходит, куда хочет, и уходит, когда пожелает.

Син

События, которые происходили вокруг рождения вымоленной дочери Анны-воительницы, светлой Син, в полной мере можно оценить, лишь зная предысторию земли Библ и заветы старинных блюстителей Книги. Ныне последние именуются попросту библиотекарями, это звание лепится ко всем подряд работникам Дома и Придомья, но ни на ком не может как следует удержаться. На самом деле, однако, разница между простым библиотечным работником и настоящим книжным блюстителем примерно такова, как между подневольным толкателем тачки с камнями и Великим Магистром Храма. Как магистры, которых в Библе некогда уважили не менее крепко, чем доминиканцы — совершенных Братьев Чистоты, так и блюстители пытались некое время существовать в неблагоприятной экологической среде, пока не стали редким видом из Красной Книги. Тем не менее, многочисленные тексты и в те времена, и много позже, вплоть до времени, непосредственно прилегающего к данным событиям, были предметом высочайшего почитания; а посему их жрецы, к каковому институту постепенно были причислены все библиотцы, хоть каким-то боком причастные книгам, должны были быть не только воспитаны, но и зачаты, и рождены в сугубой телесной чистоте. Этой чистоты необходимо было достичь во всех возможных и невозможных случаях, но, как говорил один их библиотских патриархов, хотелось как лучше, получилось же как всегда. Мы не касаемся пока вопроса о самозарождающихся детишках, мешающего разграничить брак и адюльтер, любодеяние и прелюбодеяние: сложности возникали и без того. Хотя число официально непризнанных гетеросексуальных брачных союзов удалось таки — весьма резкими мерами — свести к абсолютному нулю, но зато стали практически неуловимыми и мимикрировали поистине с легкостью необыкновенной гомосексуальные связи всех и всяческих видов. Происходили парадоксальные вещи: чем более косо поглядывало на них общество и чем тяжелей клеймили власти, тем проще такие связи легализовались и тем затруднительнее становилось отличить их от корпоративной выручки, глубокой и истинной дружбы, побратимства и посестринства, культа Мужской и Женской хижин, а также клубной мании, рыболовных обществ и кружков рукоделия. Но это еще полбеды: в конце концов, так было, есть и будет быть. Ущерба демографической политике это почти не наносит, потому что и гомик при случае не прочь размножиться, и младшая подружка при случае зачинает дитя, хоть вовсе не от старшей.

Только вот природа Библа, как бы препятствуя безудержному стремлению человека к плодовитости и его презрению к естественным ее ограничителям, стала множить число аномалий. По-видимому, ей не нравилось, что из-за принудительной и резко выраженной дихотомии полов напрочь выбивался извечный резерв, уничтожался буфер между главными половинами человечества, огрублялись краски и оттенки, женщины становились злобными рабочими самками, мужчины — аморфными трутнями на час или безмозглым тараном.

Началось с того, что вместо двух четко разграниченных полов (кстати, пол, в отличие от секса, — это и есть половина, а половин не может быть, к примеру, три) и кое-какой донной мути их стало никак не меньше пяти, причем с достаточно зыбкими границами, устанавливаемыми их носителями чисто волюнтаристски; размножались же, так сказать, наперекрест только прежние два. По всей видимости, именно в ответ на угрожающе малое количество мужчин естественной ориентации женщины склонились к партеногенезу, бывшему, таким образом, аномалией второго порядка.

Тем дело, однако, не завершилось: и в среде нормальной, натуральной и обыденной семейственности возник целый букет причин, резко понизивших детородную способность.

Во-первых, от мужа к жене нередко передавался некий хитро мутировавший вирус, обрекавший ее на непроизвольное убиение во чреве детей, зачатых от других мужчин. Оттого что этот вирус чихать хотел на законность и благопристойность брачных уз, раннее вдовство превращало юную женщину в безнадежный пустоцвет, обыкновенно не могущий завязать в себе узелок даже специфически библским методом. Во-вторых, среди зрелых женщин, имеющих в своей жизни только одного мужчину, процвело заболевание вроде бы амебного характера, настолько зловещее, что его сразу же прозвали «СПИДом верных жен». Генетика таких дам лет через пять-шесть поражалась своего рода инцестом, ближняя кровь требовала дальней: дети от мужа рождались раз от раза все более хилыми и недолговечными, порода гибла. У самих матерей бурно развивалась фригидность вплоть до самоубийственной неприязни к выполнению супружеского долга, сопровождающейся судорогами и тихим помешательством. Коварство последнего недуга было в том, что чадородие пораженных им не иссякало, превращая их в фабрику по производству мутантов. Зато, как замечали исследователи, в неполовой сфере злокозненные простейшие причиняли сплошную пользу супружеским организмам.

Далее, все меньше становилось мужчин, умеющих не просто наподдать из своего исконного тройного орудия, но и присоединить к дамскому иксу свой полноценный игрек. И сильнейшей части народонаселения все более приходилось полагаться на слабейшую и прекраснейшую, которая все более и более полагалась только на себя одну.

Напористым и слегка агрессивным дамам было еще неплохо на этом свете. Но такие, как Лиз, считались абсолютно неперспективными невестами (на отрицательно помеченных особях вообще не принято было жениться), и поэтому им не оставляли ни малейшего шанса забеременеть хотя бы на архаический манер. О, если бы еще мужчины, как в давние времена, беспечные и развращенные, тяготели к сладостной необременительности неплодных самок! Это был бы лишний шанс иной женщине поймать воробышка…

Быть может, та же природа, ужаснувшись своим деяниям или просто во имя спасения последних клочков некогда щедрого женского начала, навела на Библ иную напасть — сиррских бракокрадцев? Но отложим разговор об этом на будущее.

Анна была чужачкой, это ей ставили на вид постоянно, хоть и вежливо. И оттого, внезапно обнаружив, что на здешнем свете имеются трое мужчин, в упор не замечающих ее инаковости, более того — восхищенных ею (в обоих смыслах — и девушкой, и ее необычностью, и еще вдобавок в третьем: плененных и похищенных всем этим в совокупности) Анна ослабила свою круговую защиту и начала потихоньку освобождаться от незримой брони. Выбрав изо всех троих Юхиму как наиболее простодушного — в специфически вольтеровском смысле, — она всякий день своего замужества возносила молитвы Великой Занебесной Книге и сиррской богине Луны, Матери Всех Живущих, а также удесятеряла, к великой радости Юхимы и зависти прочих мужчин, свои сексуальные старания. Расчет шел на долгие годы; терпением и смирением в достижении цели Анна походила на хорошего бойцового бульдога. В отличие от прародительницы Сарры, она нисколько не насмехалась над перспективой понести дитя в преклонном возрасте. Но даже не дождалась его: месячные, не посещавшие ее в течение всей юности, внезапно появились в сорок пять лет, чтобы тотчас же снова исчезнуть по причине исполнения самого главного изо всех желаний. И вот ровно через девять месяцев после того Анна получила девочку, которая вышла из ее крепкой плоти, как моллюск из раковины, орех из скорлупы. При этом Анна слегка оглохла, что нередко случается в ее возрасте, но о цене, уплаченной за свои моления, не жалела. Впрочем, она была слегка обескуражена их конкретным результатом: ей свойственно было страшиться воплощения идеала, а девочка в своей идеальности упорствовала. Это был прелестный ребенок, белокурый и белокожий, не способный поднять скандал из-за такой чепухи, как мокрые пеленки или небольшой перебой в питании, обладающий крепким сном, отличным аппетитом и пристальным вниманием ко всему окружающему. Вместе с тем новорожденное дитя вполне умело за себя постоять: негромкий, въедливый плач, подобно ультразвуку, каким подзывают лошадей и собак, легко пробивался сквозь пелены, застилавшие Анне слух. Вообще, кажется, люди преувеличили тугоухость немолодой матери; угадывала она на удивление много из сказанного ей, помимо очевидных пустяков. Другое дело, что она плохо соразмеряла силу своего собственного голоса, который то взмывал ввысь, с треском проламывая звуковой барьер, то сбивался на страстный шепот.

Девочку назвали коротко и многозначно: Син. Так звали прекрасную фею, сиду из кельтских легенд, но это могло быть сокращенным обозначением человека — инсан — в священных текстах Сирра и — что было наиболее скрыто от жителей Библа — священным именем лунной богини, к которой обращены были Аннины просьбы о ребенке.

Син росла как бы сама по себе. Нянек у нее, не считая отца, не было, да и тот вскоре умер как бы для того, чтобы соблюсти равновесие живого, — ведь его дочь была непредусмотренным подарком природы. Но девушки — конники и конюхи (мужчин как-то не тянуло Анне в конюшню), Иосия и его брат Закария, лошади, собаки и даже некие странные существа из окрестностей конюшни, а, может быть, и самого Дома все время находились с ней рядом. Что люди охотно возятся с живой и теплой куклой, а домашняя скотина с нею терпелива, не должно удивлять. Но как-то одна из девочек-жокеев, на минутку бросив Син в комнате, где ночевали дежурные и оттого было устроено некое подобие кровати, застала там крысу абсолютно невообразимых пропорций: положив зубастую пасть на подушку рядом с головой ребенка, зверюга щекотала нежное личико и шейку длинными усами, отчего Син заливисто хохотала и отбрыкивалась. Когда невезучая нянька заорала со страху, животное подняло морду, вроде как ухмыльнулось и неторопливо убралось по своим крысиным делам.

Постепенно девочка вытягивалась, хорошела лицом и стройнела телом; душа же пребывала в состоянии перманентного восхищения и влюбленности в широкий мир со всеми его обыкновенными чудесами, и мир отвечал ей взаимностью. Людям она была открыта настолько, что никто из них не подозревал о некоем на редкость плотном ядре, которое составляло сердцевину ее натуры, не то чтобы специально скрываемую, однако именно из-за своей очевидности невидимую и почти непроницаемую для внешних воздействий. Сплетни и пересуды о ком бы то ни было ее не трогали, слухи не ужасали, хвалебный глас молвы не вызывал ответного восхищения. Ровная и приветливая со всеми живущими, свои мысли о них Син держала при себе и почти никогда не выдавала. Никто и ничто, кажется, не могло ее задеть и оцарапать. Ее внутренний «черный ящик» был и доспехом, по крепости не уступающим материнскому.

Такой же, как с человечеством, была она и с его делами. В каждое учение и ремесло вступала без оглядки — и бросала, достигнув если не истинного совершенства, которое невозможно, то уровня, принимаемого за идеал, будто накапливая и одновременно перебирая, подбирая себе задушевное дело на всю жизнь. Не замыкаясь в механическом повторении знания, всё же оставляла его себе, повторяя в качестве некоей обыденной повинности: знала несколько языков из числа труднейших, писала изысканным и четким почерком, сущую ерунду умела превратить в аппетитное блюдо, из щепок и стружки клеила изящные безделки для подарков. Случалось ей прясть нить, ткать и вязать, плести и вышивать, работать с железом и электроникой. Хилые растения Библа тянулись навстречу ее рукам из сухой земли. Когда ее призывали, ныряла с головой в любую сиюминутную надобность, а кончив свою повинность, сразу отряхивалась от нее, как собака от воды.

«Самым жизнерадостным аутистом на свете» называл ее Иосия, с которым она особенно дружила. Ибо заключалась эта дружба в радостном взаимном молчании: Син любила приходить в безлошадный гараж, рыться в лоскутьях книг, ища в них картинки и мимоходом постигая их наречия и тонкое искусство буквенных украс, вдыхать сложные запахи дерева, кожи, бумаги и сопутствующих им мышей, кофе, гвоздики, корицы и кардамона. Краем уха она ловила философские бредни Иосии, которые он, самозваный пророк в черной шелковой кипе и дряхлом пледе неведомого клана, проборматывал начерно, шепотом, прежде чем доверить бумаге; краем глаза — порывистые письмена огня, раскаляющие резной чугунный диск, на который ставили полную турку. Выросши, лет с девяти-десяти, она удостоилась чести пить вместе с братьями их ритуальный черный кофе, только слегка разбавленный молочной белизной. Анна вначале возражала — еще воспитаете мне наркоманку! Но когда братья уверили ее, что книжная пыль, которую все четверо терпят с малолетства, — наркотик еще худший и вообще страшный яд, поневоле согласилась на странноватое противоядие от него. По мнению Син, все голоса, звучащие вокруг нее, имели одинаковую силу. Над Иосией девочка посмеивалась, но в душе боготворила, Закария был ее добрый приятель, Элизабет слегка озадачивала своей суматошностью на фоне общей неторопливости, но в общем была ничего. Они уже тогда составляли семью в самом лучшем ее смысле: некий цельный организм, члены которого могут быть непостоянны, но внутренняя связь непрерывно побуждает к своему упрочению и возрождению. О том, что взрослые чем-то отличаются от нее самой, а заодно и друг от друга, Син не подозревала: ее держали за равную во всем, а телесные отличия детей от взрослых и одного пола от другого были ей не то что неизвестны — среди их сборища раритетов попадались подробнейшие атласы по анатомии, — но как-то непостижимы. Оттого, возможно, сама она постепенно превращалась в закоренелую девственницу: ей не было нужды ни в ком и ни в чем помимо того, чем она уже обладала. Девство ведь, как говорят ученые люди, есть известнейший символ целокупности.

Масти она была совершенно иной, чем ее мать; из буланой стала игреневой. Русые, жестко вьющиеся «сиррские» волосы матери у дочери сделались почти белокурыми и умягчились, бледная, без румянца, кожа, покрытая загаром, от жара исторической родины сделалась цвета гвоздики или корицы. Одни глаза остались материнские: необъятно синие, затягивающие в себя. Изабелловые.

Тем временем верный Иосия ждал своего часа, сам хорошенько не понимая, в чем этот час должен выразиться. Сокрушался о давно предвидимой, однако и внезапной смерти Юхимы, ждал, пока Анна забудет свою беду, пока поднимет маленькую, был другом, советчиком, атмосферой, уютной мебелью…

И вот в канун пятнадцатилетия Син, которая, по библиотским понятиям, даже заневестилась, он вдруг решился — и как-то в свой выходной явился перед Анной во всем параде: сюртук почищен, ботинки смазаны на швах черной тушью, по талии вместо пледа повязан тонкий шелковый шарф и даже кипа, едва не прилипшая к лысоватой голове, уступила место берету. Анна только что пришла с работы и едва успела накинуть поверх рубахи и брюк короткий, до колен, стеганый халат из переливчатого бордового сатина.

— Ты умеешь удивительно прорастать сквозь пепел, Анна. Сколько лет я тебя знаю, ты всё так же прекрасна. Как в ореоле…

— А, это золото на моем парчовом халате бликует. Син хочет, чтобы я красиво одевалась да красиво причесывалась, совсем как мои лошадки. При такой настойчивой дочери, как она, сие немудрено.

— Однако заботы о детях могут и старить человека. Девочка стала девушкой, пора тебе искать ей дело.

— С лошадьми она мне помогает, хотя без большой охоты — ну да при такой уйме помощников немудрено и вовсе без нее обойтись. Книги, так нежно любимые, профессией делать пока не хочет. Выучилась на нечто вроде пылесборщицы — и ладно.

— В этом я мог бы помочь и делом, и советом, если бы вошел в семью. Брак, как говорят, тоже в некоей мере трудоустройство.

Он смутился этой шутке, что вырвалась невзначай, и продолжил: